Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ)

Хонт-Торум посмотрел на меня с сомнением. Потом поправил мой топор, торчащий у него за поясом. И махнул рукой.
— Идем. Только тихо.
Мы нырнули в низкий вход чума, откинув тяжелую, засаленную шкуру.
В нос ударил такой смрад, что меня чуть не вывернуло. Пахло прогорклым жиром, старой кожей, дымом… и отчетливым, сладковатым запахом гниющего мяса. Запахом гангрены и сепсиса.
  
Внутри было жарко и душно. Посреди чума горел очаг, отбрасывая пляшущие тени на наклонные стены. А вокруг очага скакал он.
Шаман.
Это было зрелище не для слабонервных. Тощий мужик в странном балахоне, увешанном сотнями костяных побрякушек, птичьими черепами и полосками меха. На лице — маска из бересты с черными прорезями для глаз. Он бил в плоский бубен колотушкой, извиваясь всем телом и выкрикивая гортанные звуки, похожие на кашель.
А на оленьих шкурах, укрытая дорогими мехами, лежала девушка.
Совсем молодая. Черные волосы разметались по шкуре, мокрые от пота. Лицо, красивое, скуластое, сейчас горело неестественным румянцем. Губы потрескались. Она металась в бреду, что-то шепча, её грудь ходила ходуном, втягивая спертый воздух короткими, судорожными глотками.
Но мой взгляд сразу упал ниже.
Правая нога была обнажена до бедра. Чудовищно распухшая, синюшно-бордовая. Рана на бедре, замотанная какой-то грязной травой и тряпками, пульсировала. От неё вверх, к паху, тянулись зловещие красные полосы. Лимфангит.
Я шагнул ближе, игнорируя шамана, который зашипел на меня, как рассерженный гусак.
— Отойди, — бросил я ему, не отрывая взгляда от ноги.
Пальпация уже была не нужна, диагноз был написан на коже багровыми буквами. Глубокая флегмона, переходящая в сепсис. Медвежий коготь занес инфекцию глубоко в мышцы. Гной ищет выход и не находит, отравляя кровь.
Шаман заслонил собой больную, затряс колотушкой перед моим носом.
— Хул! Кхез! — заорал он, брызгая слюной сквозь маску. — Уходи! Чужак! Ты принес холод! Ты мешаешь духам!
Хонт-Торум стоял у входа, разрываясь между верой предков и отчаянием.
— Она умирает, отец, — сказал я, поворачиваясь к вождю. Я говорил жестко, цинично. Времени на политесы не было. — Твой прыгун с бубном может стучать хоть до весны. Он не выгонит гной. Яд у неё в крови. Если не выпустить его сейчас — к утру ты будешь петь погребальную песню.
Старик вздрогнул.
— Что ты сделаешь? — спросил он.
— Я разрежу. Выпущу зло наружу.
Шаман взвизгнул, услышав перевод Фомы.
— Резать⁈ Железом⁈ В священном чуме⁈ Смерть! Он хочет убить ее!
Он замахнулся на меня колотушкой.
Рефлексы из прошлой жизни, где пьяные пациенты с ножами были нормой, сработали мгновенно. Я перехватил его тощую руку, скрутил и оттолкнул. Шаман отлетел к стене, запутавшись в своих побрякушках. Бубен жалобно звякнул.
— Игнат! — рявкнул я. — Придержи этого клоуна. Только пожалуйста, аккуратно, не покалечь.
Ему дважды повторять не пришлось. Он навис над шаманом горой.
Я скинул тулуп, оставшись в свитере. Закатал рукава.
— Фома, кипяти воду. Быстро! Мне нужен самый крутой кипяток. Тряпки чистые есть? Нет… конечно нет.
Я рванул свою сумку. Достал рулон марли, банку спирта, скальпель в футляре.
— Держите её, — скомандовал я воинам, стоявшим у входа. — Крепко держите. Будет больно. Сейчас она будет кричать, но вы не должны отпускать. Иначе я перережу артерию, и тогда точно конец.
Двое дюжих вогулов нерешительно подошли, прижали девушку к подстилке.
Я обработал руки спиртом. Обдал лезвие скальпеля огнем над очагом. Сталь посинела.
— Ну, с Богом, — прошептал я. — Или с вашим Торумом. Мне без разницы, лишь бы помогло.
Я склонился над ногой.
Трава, прилепленная к ране, присолха к корке. Пришлось отмачивать спиртом. Когда я снял повязку, запах усилился стократно. Ткани были напряжены, как барабан. Кожа лоснилась.
— Свет! — крикнул я. — Фома, лучину ближе!
Я нащупал точку максимальной флюктуации. Там, где гной скопился озером.
Скальпель вошел в плоть.
Она не просто закричала. Она завыла. Тело выгнулось дугой, воины с трудом удержали ее.
Разрез.
Из раны хлынуло. Густой, желто-зеленый гной с прожилками сукровицы выплеснулся на шкуру. Душная вонь заполнила чум.
— Хорошо пошло… — пробормотал я, работая пальцами, выдавливая остатки, расширяя канал. — Давай, выходи, дрянь…
Шаман в углу начал что-то завывать, закрывая лицо руками. Видимо, вид изнанки человека был слишком сильным зрелищем для того, кто привык лечить песнями.
Когда основной поток иссяк, я взял флакон с моим «адским раствором» — спирт с йодом и добавками.
— А теперь самое веселое, красавица, — сказал я девушке, которая уже впала в полубессознательное состояние от болевого шока. — Терпи.
Я залил рану прямо из горла.
Шипение. Пена.
Девушка дернулась последний раз и обмякла. Обморок. К лучшему.
Я быстро затампонировал рану марлей, пропитанной солевым раствором (соль у нас была), чтобы вытягивало остатки. Забинтовал туго.
Выпрямился, вытирая руки снегом, который подал Фома в миске.
Спина была мокрая. Руки дрожали — отходняк.
— Жива? — спросил Хонт-Торум. Он стоял белый как мел.
Я пощупал пульс на шее. Нитевидный, но есть.
— Жива. Гной вышел. Теперь главное — жар сбить. Иначе сердце сгорит.
Аспирина у меня не было. Но я был в лесу.
— Фома, — сказал я. — Ива. Мне нужна кора ивы. Срочно. Нарежьте, заварите крепко, как только можно.
— Ива? — удивился вождь.
— В её коре сила, которая гонит жар, — объяснил я. — Шаман ваш, небось, только мухоморы знает. А мне нужна ива.
Пока Фома бегал за корой, я сел у очага. Ноги не держали.
Началась самая долгая ночь в моей жизни.
Я не спал. Сидел, глядя на огонь, и чувствовал спиной взгляды вогульских воинов. Они стояли по периметру чума, не выпуская из рук оружия. Моя жизнь тикала в такт с пульсом девушки.
Я поил её отваром ивы с ложечки, разжимая зубы. Она глотала рефлекторно, давилась, стонала.
— Пей, дурочка, — шептал я по-русски. — Пей. Тебе жить надо. А мне — уголь нужен. Не подводи меня. Мы с тобой в одной лодке.
Шаман сидел в углу, злобно зыркая на меня сквозь прорези маски. Он понимал: если девка выживет, его авторитет рухнет ниже плинтуса. Он потеряет власть. А я стану великим колдуном. Конкуренция, мать её.
Час за часом. Бревна в очаге прогорали и сменялись новыми.
Я менял повязку. Гной продолжал сочиться, но уже не так сильно. Отек начал спадать — кожа на бедре стала чуть мягче, краснота побледнела.
Но жар не уходил. Она горела, как печка.
— Не помогает твой нож, — прошипел шаман под утро, когда я в очередной раз щупал её лоб. — Духи злятся. Ты выпустил кровь, но не выпустил демона.
— Заткнись, — устало бросил я. — Демон здесь — это ты.
Я сам уже начинал сомневаться. Сепсис — штука коварная. Без антибиотиков шансы пятьдесят на пятьдесят. Организм должен сам справиться, я лишь дал ему фору.
Под утро, когда серый свет начал просачиваться сквозь дымовое отверстие, я задремал сидя.
Меня разбудил звук. Тихий, слабый.
— Ащ…
Я встрепенулся. Подскочил к лежанке.
Девушка открыла глаза. Темные, глубокие, как лесные озера. В них больше не было мути бреда. Была слабость, была боль, но был разум.
— Вит… — прошептала она пересохшими губами. — Вит…
— Воды просит, — охнул Хонт-Торум, который, оказывается, тоже не спал всю ночь, сидя у входа.
Я схватил ковш с водой. Поднес к её губам.
Она пила жадно, шумно, проливая воду на подбородок.
Я приложил ладонь ко лбу.
Влажный. Холодный пот.
Кризис миновал. Температура упала.
— Все, отец, — сказал я, поворачиваясь к старику и чувствуя, как с плеч сваливается бетонная плита. — Жить будет. Духи отпустили.
  
Хонт-Торум подошел к дочери. Погладил её по волосам своей грубой, мозолистой рукой. Она слабо улыбнулась ему.