Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ)

— К Воронову… — прохрипел гонец, сползая в руки подбежавшим часовым, одетым в такие же защитные балахоны, как у меня. — Пакет… Лично… От Есина…
Я шагнул в предбанник, жестом приказывая Игнату не приближаться без защиты. В воздухе пахнуло не только загнанной лошадью, но и той самой сладковатой гнилью, которую я научился узнавать безошибочно. Тиф. Он привез его с собой, или проехал сквозь него.
  
— От Есина? — глухо спросил я через ткань маски.
— От него, Андрей Петрович… — курьер дрожащими, почерневшими от мороза пальцами полез за пазуху. — Беда в городе. Мор.
Он протянул пакет. Плотная бумага, сургучная печать с гербом губернии. Но даже сургуч был налеплен криво, словно в дикой спешке, а на конверте остались грязные разводы.
Вылазку за углём придется отложить. Я чувствовал это хребтом. Губернаторы не шлют гонцов в такую погоду, чтобы спросить о здоровье.
Я принял письмо пинцетом, бросил его в лоток с карболкой, выждал минуту, промокнул тряпкой и вскрыл.
Почерк я узнал сразу. Есин. Но обычно каллиграфические, округлые буквы губернатора сейчас плясали, строки ползли вниз, чернила в двух местах были смазаны.
Дорогой Андрей Петрович!
Пишу сам, ибо секретарь мой третьего дня преставился, а новый сбежал в Пермь. Екатеринбург гибнет. Врачи либо умерли, либо разбежались, спасая свои семьи. Лазареты переполнены, трупы лежат на улицах, полиция боится заходить в рабочие слободки. Народ обезумел от страха, начинаются погромы аптек и хлебных лавок.
Доходят слухи, что у вас на приисках мор остановлен. Что вы имеете средства и людей, способных бороться с этой напастью. Умоляю, Андрей Петрович, Христом Богом прошу — пришлите помощь. Пришлите лекарей. Спасите город, и я клянусь честью — в долгу не останусь. Любые концессии, любые земли, казенный заказ на десять лет вперед — все будет ваше, только помогите остановить смерть…'
Я опустил лист. Бумага чуть дрогнула в пальцах.
Губернатор умолял. Властный хозяин огромного края, который еще недавно смотрел на меня как на полезного выскочку, теперь стоял на коленях.
Я поднял глаза на Игната и Степана, стоявших рядом.
— Что там, Андрей Петрович? — тихо спросил Степан. — Демидов опять?
— Нет. Тиф взял Екатеринбург, — я бросил письмо на стол. — Есин просит людей. Врачей.
— Не дадим! — тут же вскинулся Степан. — Самим мало! Арсеньев валится с ног, Яков спит по три часа! У нас лазарет полон, треть рабочих еще слабые! Если мы сейчас врачей отдадим — кто нас лечить будет, если вторая волна пойдет?
Он был прав. Логически, прагматически — он был прав на сто процентов. Ослаблять оборону в разгар войны — безумие.
Я подошел к окну. Видно было, как за частоколом, в «чистой зоне», дымят трубы нашей бани-санпропускника. Мы создали здесь остров безопасности. Маленький ковчег посреди чумного океана.
Но я видел дальше частокола.
— Степан, — сказал я, не оборачиваясь. — Если Екатеринбург падет, начнется хаос. Настоящий. Бунты, мародерство, безвластие. Встанут дороги, встанет торговля. Кому мы будем продавать железо? Кому — золото? Кто прикроет нас от Демидова, или подобного, если губернатора снесут или он умрет?
Я повернулся к ним.
— Это шанс. Страшный, кровавый, но шанс. Есин предлагает нам власть. Не на бумаге, не в патентах. Он предлагает себя в вечные должники. Если мы спасем город, мы возьмем губернию за горло. Никакой Демидов, никакой столичный чиновник больше не посмеет нас тронуть.
— Но цена… — прошептал Игнат.
— Цена высока. Арсеньев и Тимофей.
Степан охнул. Тимофей был лучшим учеником из моего «медицинского класса», смышленым парнем, который схватывал всё на лету. Арсеньев — наш единственный дипломированный врач.
— Зови Совет, — приказал я. — И Арсеньева зови. Решать будем быстро.
* * *
В конторе было жарко натоплено, но холод исходил от лиц собравшихся. Арсеньев сидел на краю лавки, протирая очки краем несвежего халата. Вид у него был измотанный: серая кожа, трясущиеся руки, воспаленные глаза. Он только что вышел из тифозного барака. Рядом стоял Тимофей.
— Павел Игнатьевич, — начал я, глядя доктору в глаза. — Губернатор просит помощи. В Екатеринбурге некому лечить. Город вымирает.
Арсеньев надел очки, посмотрел на лежащее перед ним письмо Есина.
— Я догадывался, — голос его скрипел, как несмазанная телега. — Беженцы говорили. Там ад, Андрей Петрович. Куда хуже, чем у нас. Там нет вашей… дисциплины.
— Он просит вас. Вас и команду санитаров.
Степан, стоявший у печи, не выдержал:
— Андрей Петрович! Это самоубийство! Посылать доктора в очаг без защиты, без карантина… Мы оголяем свой тыл! А если здесь снова вспыхнет? Кто встанет? Яков? Он химик, а не лекарь!
— Если вспыхнет здесь — я встану, — жестко ответил я. — У нас система отлажена. Прожарка, изоляция, хлор. Мы знаем врага в лицо. А там… там паника. Паника убивает быстрее тифа.
Я перевел взгляд на Арсеньева.
— Я не могу вам приказать, Павел Игнатьевич. Вы вольный человек, не солдат. Но если вы откажетесь — я пойму.
Старый доктор криво усмехнулся.
— Вы же знаете, что я не откажусь, коллега. Какой я к черту вольный? Я врач. Если там люди мрут без помощи… как я спать буду?
Он поднял голову, и в его глазах я увидел ту самую сталь, что появилась в них после ночи кризиса в нашем бараке.
— Но у меня условия, Андрей Петрович.
— Любые.
— Я не поеду с голыми руками. Мне нужен спирт. Мне нужен ваш «адский раствор» — хлорная известь. Бочки три, не меньше. Мне нужно мыло. И мне нужны полномочия.
— Полномочия вам даст губернатор, — кивнул я. — А вот снабжение…
Я посмотрел на Степана. Тот побледнел.
— Три бочки хлорки? Андрей Петрович, это же почти весь запас! Мы только наладили производство, Яков не успевает гнать новую партию! Если отдадим — нам самим мыть бараки будет нечем!
— Отдадим, — отрезал я. — Разбавим, сэкономим, золой заменим где можно. Но Арсеньев не поедет на войну без патронов.
— И Тимофей, — добавил доктор, положив руку на плечо парня. — Мне нужны руки. Не трусливые руки. Он справится.
Тимофей выпрямился, хотя я видел, что он заметно нервничает.
— Поеду, Андрей Петрович. Не извольте сомневаться. Не посрамлю.
Я чувствовал себя генералом, который посылает отборный батальон на верную смерть, чтобы закрыть прорыв на фланге. Это была грязная, циничная арифметика войны. Я менял своих лучших людей на политическое влияние, на будущие преференции, на безопасность завода.
— Хорошо, — сказал я, вставая. — Собирайтесь. Выезд через два часа. Степан, выдать всё по списку доктора. Сани, охрану… Савельева просить не буду, он здесь нужен. Игнат, дай двоих своих пластунов. Чтоб довезли живыми и не дали разграбить обоз по дороге.
Степан зло плюнул в угол, но пошел выполнять приказ, гремя ключами. Он злился на меня, и я его понимал. Он был хозяйственник, он берег наше. Я был политик, я играл картой «судьба губернии».
* * *
Сборы напоминали эвакуацию перед наводнением.
Во дворе, у склада, стояли трое широких розвальней. Артельщики, хмурые и молчаливые, грузили бочки с драгоценной хлоркой. Запах химикатов перебивал морозный воздух.
Арсеньев ходил вокруг саней, проверяя увязку. Он уже переоделся в дорожный тулуп, но поверх него натянул нашу фирменную пропитанную маслом мантию.
— Павел Игнатьевич, — я подошел к нему, держа в руках небольшой деревянный ящик. — Это лично вам.
Я открыл крышку. Там лежали инструменты. Это всё, что я мог ему дать. И еще — револьвер.
— Андрей Петрович… — он коснулся инструмента. — Это же…
  
— Берите. И оружие берите. Город сейчас — это джунгли. Если кто полезет грабить обоз — стреляйте. Не в воздух. В голову. Лекарство сейчас дороже золота.
Доктор кивнул, пряча револьвер в глубокий карман.
— Вы тут… держитесь, — сказал он, глядя на дымящие трубы бараков. — Не расслабляйтесь. Тиф коварен. Чуть отпустишь вожжи — он вернется.