Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)

— За что, ваше благородие? — охнула она.
— Не «за что», а «зачем», — улыбнулся он. — Люди плохо болтают о барышнях, которые разъезжают по городу наедине с мужчиной. Даже если мужчина — исправник, а поездка связана с необходимостью правосудия.
Показалось мне или в его голосе промелькнуло что-то похожее на сожаление?
Я заколебалась. Дуэнья была нужна мне как собаке пятая нога, но…
  
Но как же я скучала!
И он, кажется, тоже. Потому что сейчас на меня смотрел не исправник, заботящийся о приличиях. Мужчина, во взгляде которого я видела то, в чем не хотела признаться самой себе. Если мы останемся наедине, одного прикосновения хватит, чтобы я потеряла голову. Чтобы мы оба потеряли голову.
А голова мне еще пригодится.
Но лучше бы тут не было Матрены.
— У людей языки что помело, как начнут мести — не остановишь, — согласилась она.
— Но мы уже ездили с вами к Северским.
Что я несу? Мало мне только что разразившегося скандала, надо окончательно похоронить остатки репутации? Чтобы Марья Алексеевна потом не смогла защитить очередную оступившуюся Глашу, Машу или Дашу?
— Тогда мы не ехали в одной коляске. Тогда возницей был пристав. Тогда вы направлялись в гости к княгине. Тогда, наконец, я не был… — Он стиснул челюсти, будто пытаясь остановить неосторожные слова. — Я не был вынужден останавливать господина Заборовского. Любая ваша оплошность сейчас подтвердит его слова в глазах общества. Глафира Андреевна, почему вам нужно напоминать об этом?
— Потому что я — дура, — вырвалось у меня. — Простите.
Щеки зарделись. От стыда или от его взгляда?
— Однако Матрена не поможет Глафире Андреевне вернуться в имение, — очень вовремя вмешался Нелидов.
— У меня есть выезд, и я доставлю обеих в усадьбу. Тем более что дела снова требуют моего присутствия в деревне.
Нелидов кивнул. Меня так и подмывало спросить, как продвигается расследование, но не здесь. И не сейчас.
В коляске извозчика оказалось всего два места. Матрена двинулась было к козлам, но Стрельцов жестом указал ей на коляску, а сам устроился рядом с кучером. Матрена сдвинулась в угол, сжалась, стараясь занимать как можно меньше места. Я сделала вид, что не заметила ее смущения и того, как она всю дорогу смотрит на свои стиснутые на коленях руки. Сама я пыталась разглядывать город — но дома, мимо которых я проезжала днем, не узнавались и не оставались в памяти. Взгляд то и дело возвращался к прямой спине Стрельцова. Воздух между нами словно наэлектризовался, так что дышать было тяжело.
Мимо лица промелькнуло что-то светлое. Я машинально отмахнулась. Бумажная птичка изменила направление и упала прямо в руки гимназисту. Тот озадаченно посмотрел на нее, толкнул в бок приятеля. Переглянувшись, оба шмыгнули в кондитерскую. А из окна богатого особняка, мимо которого мы проезжали, раздался пьяный смех. Со второго этажа слетела еще одна птичка, и еще. Я оглянулась. За нашими спинами начал собираться народ. Мужики, бабы, мальчишки с криком и смехом тянули руки, пытаясь поймать летящих в окно птичек.
— Останови, — велел Стрельцов извозчику. — Прошу прощения, Глафира Андреевна.
Он направился к дому. Я тоже вылезла из коляски, разглядывая сцену.
Молодой человек, стоящий в оконном проеме, выглядел ровесником Кирилла, может, чуть моложе. Золотистые кудри рассыпались по высокому лбу, черты лица правильные. Если бы не мутный, расфокусированный взгляд и алая краска, заливающая щеки, с него можно было бы писать ангела. Не пухлого херувимчика с крылышками, а падшего ангела. Молодой человек был безбожно пьян. Одной рукой он оперся о раму, второй потряс бумажкой.
В толпе одобрительно засвистели.
— Это ж деньги! — ахнула Матрена. — Муж из города привез, показывал. Ассигнации.
Она выговорила это слово старательно, будто заученное. Добавила:
— И все же медь да серебро — оно вернее будет.
Молодой человек в пару движений сложил очередной самолетик и запустил в толпу.
— Кирилл Аркадьевич! Сокол вы наш ясный! — радостно закричал он, высовываясь в окно так, что я испугалась: упадет! — Вот уж не ждал! Поднимайтесь к нам, выпейте со мной! Мне сегодня невероятно везет!
Из глубины комнаты донесся чей-то недовольный пьяный голос:
— Алексей, брось свои глупости! Вернись за стол! Я должен отыграться!
— Да погоди ты! — отмахнулся пьяный. Снова свесился через подоконник. — А где же ваша прелестная кузина? Ванька, открой!
Дверь отворилась. Через некоторое время исправник появился в окне рядом с Алексеем. Сказал что-то коротко и жестко — я не расслышала, но смеяться пьяный перестал. Окно закрылось, задернулась штора.
На улице разочарованно загудели. Исправник вышел на крыльцо.
— Разойдись.
Он говорил негромко, но услышали, кажется, все. Народ заворчал, я напряглась, однако люди начали расходиться. Стрельцов дождался, пока прохожие снова двинутся по своим делам, и только тогда вернулся к коляске.
— Вам не следовало выходить из двуколки, — сказал он, подавая мне руку. — Они могли взбунтоваться, и тогда вам пришлось бы быстро уезжать.
Он был прав, поэтому я молча влезла в коляску.
— Еще раз прошу прощения за задержку. — Стрельцов взобрался на козлы. — Столичная золотая молодежь. Считают, что весь мир у их ног.
Повозка тронулась.
— Иногда я жалею, что полвека назад государь отменил обязательную службу для дворян, — с горькой усмешкой добавил Стрельцов. — Возможно, тогда таких вот… пустых прожигателей жизни было бы меньше.
Он помолчал, глядя перед собой, и добавил уже тише:
— А может, и больше. Тех, кто сломался бы, не выдержав.
Молчание стало еще более вязким, тягостным. Не знаю, о чем думал Стрельцов. Я — о том, не был ли этот красавчик предметом воздыханий Вареньки. Что сказала бы она, увидев его сегодня — если, конечно, я не ошибаюсь в своих догадках. Ужаснулась бы? Или объявила бы пьяный кураж щедростью и широтой души? У влюбленных барышень мозг отключается напрочь — и я тому отличный пример.
Я прекрасно понимала и страх Стрельцова за кузину, и ее отчаянное желание доказать, что она уже взрослая. Его попытки защитить — и ее право учиться на собственных ошибках, потому что не родилось еще ни в одном мире подростка, способного научиться на чужих.
Вот только плата за ошибки может быть чересчур велика. И этому я тоже отличный пример.
Стоит ли говорить Вареньке, что я, возможно, видела в городе ее идеал — в далеко не лучшем свете? Не поверит. Скажет — не он. Или решит спасать падшего ангела — ведь исключительно настоящей любви ему не хватает, чтобы осознать истинные ценности.
Стоит ли говорить Стрельцову о приглашении? Да. Однозначно — да. Я поежилась, представив его реакцию, и начала подбирать слова.
Как ребенок, честное слово.
Я так и не раскрыла рта, пока мы подъезжали к управе. Пока поднимались по трем ступенькам лестницы и шли по полутемному коридору — и Стрельцов приказывал какому-то служащему послать к нему за его выездом. Наконец мы подошли к двери кабинета.
— Посиди здесь, — велел он Матрене, указав на скамью. Жестом пропустил меня вперед.
Закрылась тяжелая дверь. Мир исчез. Остались только его руки, сжавшие мои плечи, и его лицо совсем близко.
— Я скучал, — выдохнул Кирилл.
И этот едва слышный шепот стер из памяти и Вареньку, и Кошкина, и Заборовского.
Я потянулась навстречу его губам — требовательным, настойчивым, будто он хотел наверстать все дни разлуки одним поцелуем. Не было больше хладнокровного исправника, одним словом разогнавшего толпу. Был мужчина, который целовал меня так, будто эти секунды наедине — все, что у нас есть.
  
И так оно и оказалось, потому что миг спустя он отстранился. Прижался лбом к моему.
— Во всем здании слуховые трубы, — шепнул он. — Я схожу с ума.
С видимым усилием он отступил. Одернул китель.
— Пожалуйста, Глафира Андреевна. — Он указал на стул.
Я помедлила: колени не держали.