Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)

— Отец вызвал его на дуэль! — Не знаю почему, но мне хотелось защитить погибших. Они хотя бы пытались что-то сделать — пусть и без толку, но пытались. — И брат! Они не молчали, они защищали мою честь!
— Они выбрали путь шпаги, а надо было выбирать путь чернил. — Он покачал головой. — В их глазах, в глазах света, смыть оскорбление кровью — благородно. Не то что заниматься крючкотворством в надежде на правосудие. Но это сыграло на руку негодяю. Пока мужчины стрелялись, смывая оскорбление кровью, никто не поехал в церковь проверять документы. Никто не подал жалобу в Консисторию.
  
Я зажмурилась, пытаясь остановить слезы. Как ни горько было это признавать, он был прав.
— Итог? Твой отец погиб, брат сослан и тоже погиб, матушка не выдержала горя. Заборовский устранил тех, кто мог задать правильные вопросы, и оставил тебя одну, раздавленную виной.
Он помолчал. Я видела — он понимает, как больно мне сейчас будет это услышать. Но всё равно скажет.
— Личное заявление мужчины «батюшка был расстригой» не имеет силы, пока его не подтвердит духовный суд. Он просто соврал тебе, Глаша. А твои родные… были слишком горды, чтобы разбираться с бумагами и судиться с подлецом. Они предпочли умереть, не думая о том, что после их смерти некому будет заботиться о тебе.
Меня затрясло. От жестокой правды его слов, от осознания того, как цинично мерзавец сыграл на светских предрассудках, погубив целую семью. Но внезапно сквозь этот ужас пробилась ясная, звенящая мысль.
— Если бы они выбрали путь чернил… — медленно произнесла я, поднимая на него глаза. — Если бы они тогда доказали правду… я бы три года была послушной женой мерзавца. Жила бы с ним, рожала ему детей, ненавидела бы каждый день… И никогда, слышишь? никогда бы не узнала тебя.
Кирилл замер. В его глазах что-то дрогнуло — боль? благодарность? — я не успела разобрать, потому что в следующий миг он оказался рядом и его губы накрыли мои.
Не так, как в прошлый раз — нежно и бережно, будто я могла рассыпаться от неосторожного прикосновения. Сейчас он целовал меня так, словно тонул. Словно я была последним глотком воздуха.
И я отвечала ему тем же.
Потому что внутри меня что-то кричало: а что если это правда? Вдруг где-то в пыльной метрической книге действительно есть запись, которая делает меня чужой женой? Что если завтра все закончится — не потому, что мы так решили, а потому, что какая-то бумажка дает мерзавцу право…
Я вцепилась в Кира, притягивая ближе. Еще ближе. Чтобы между нами не осталось места для страха.
Его руки уже знали мое тело — и оно помнило его руки. Не было неловкости первого раза, не было благоговейной осторожности. Только отчаянное, почти болезненное желание доказать друг другу: мы здесь. Мы настоящие. Мы — есть.
Его губы скользнули по моей шее — туда, где бешено колотился пульс. Я запрокинула голову, открываясь ему, и услышала его сорванный выдох. В прошлый раз он раздевал меня медленно, почти ритуально — каждая завязка, каждая шпилька. Сейчас мы оба торопились, будто боялись, что кто-то ворвется и отнимет у нас это мгновение.
Одежда мешала. Я дергала полы его кителя, он рвал шнуровку, и где-то на краю сознания мелькнуло: завтра придется зашивать. И пусть. Господи, да пусть.
Платье упало на пол. Я стянула с Кира рубашку, провела ладонями по груди — знакомые шрамы, знакомое тепло, знакомый запах его кожи. Мои. Он — мой. А я — его. Что бы там ни было написано в церковных книгах.
Он подхватил меня на руки, и в мире не осталось ничего, кроме стука его сердца, жара его тела. Ни страхов, ни осторожности, ни запретов. Сейчас было важно только одно — доказать, выжечь друг на друге это знание: мы вместе. И пусть завтра рухнет мир — сегодня мы будем жить.
Когда он опустил меня на постель, я потянула его за собой. Жадно, нетерпеливо. Его тело — тяжелое, горячее, знакомое — накрыло меня, и только ощутив эту тяжесть, я наконец смогла вздохнуть по-настоящему.
— Глаша, — выдохнул он мне в губы. Будто мое имя было заклинанием.
— Мой, — шепнула я.
Его ладонь прошлась по моему бедру, и я выгнулась навстречу. Тело само помнило, как это — быть с ним. Помнило и требовало. Его пальцы нашли то место, от прикосновения к которому по коже пробежал огонь, и я закусила губу, чтобы не застонать в голос.
— Не сдерживайся, — хрипло шепнул он, прежде чем заглушить поцелуем мой стон.
И я перестала сдерживаться.
Он брал меня так, словно хотел оставить на мне свой отпечаток, присвоить каждую клеточку. И я хотела этого. Даже не так. Мне нужно было это. Сейчас. Всегда. Как воздух. Как вода. Мы двигались вместе, и в какой-то момент я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Я впивалась ногтями в его спину, он стискивал меня так, что ребра трещали, и это было правильно. Эта почти-боль была правильной, потому что напоминала: мы живые. Мы настоящие. Мы здесь.
Его дыхание срывалось. Мое имя на его губах мешалось с чем-то бессвязным — то ли ругательством, то ли молитвой. Я цеплялась за него как за единственную опору в мире, который грозил рухнуть, и волна нарастала — неотвратимая, ослепляющая.
Когда она накрыла меня, его ладонь легла мне на губы, заглушая крик. Я прикусила его палец — не больно, просто чтобы за что-то держаться, пока мир рассыпался на осколки и собирался заново.
Он замер на мгновение — я ощутила, как напряглись мышцы на его плечах, как он борется с собой. А потом отстранился, уткнувшись лицом мне в шею, и его тело содрогнулось.
Он снова позаботился обо мне. Даже сейчас, в этом безумии, он помнил об этом.
Мы лежали, переплетясь так, что не разобрать, где чья рука, чья нога. Стало слышно, что по подоконнику тарабанит дождь. Кирилл поднял голову: стукнула рама — и снова притянул меня к себе. Я прижалась к его груди, слушая, как постепенно успокаивается его сердце. Кир гладил меня по спине — долгими, медленными движениями, и внутри меня постепенно расслаблялся тугой узел.
Страшный вопрос никуда не делся. Он ждал за стенами этой комнаты, таился в темноте еще одним ночным татем. Но сейчас, в кольце сильных рук, под мерный стук дождя этот вопрос казался… решаемым. Задачей, а не приговором.
— Я найду способ, — глухо сказал он. — Развяжу это. Не знаю как, но развяжу.
— Знаю, — отозвалась я.
И странное дело — я действительно знала. Не верила, не надеялась — знала. Исправник Стрельцов, человек, который совсем недавно раскладывал по полочкам параграфы церковного права, который привык жить по букве закона, — найдет выход. Потому что я ему нужна.
Потому что он мне нужен.
— Спи. — Он поцеловал меня в макушку и натянул одеяло. — Завтра понадобится ясная голова.
— Останься.
— Если нас застанут…
— Плевать, — прошептала я ему в грудь.
Он усмехнулся.
— Неправда. Тебе не плевать. И мне не плевать, что будут говорить о тебе. Но до рассвета я буду здесь.
Я закрыла глаза.
Наверное, где-то в теории мне действительно было не все равно. Но сейчас куда важнее было, что он рядом. Что он здесь.
Разбудил меня поцелуй. Серые предрассветные сумерки заглядывали в комнату. Кирилл, уже полностью одетый, склонился ко мне.
— Пора?
Он кивнул.
Я потянулась к нему, обвила шею руками. Одну минуту. Только одну.
— Который час?
— Рано. Самое время для преступников и влюбленных, — улыбнулся он.
Я не удержалась.
— Только не вздумай прыгать в окно. Не по чину.
— Не прыгать. По карнизу.
— С ума сошел?
— Он широкий. Ничего сложного.
— Не буду спрашивать, сколько раз ты так вылезал по карнизу из чужих спален, — буркнула я.
  
Он снова рассмеялся.
— Не помню. Забыл всех после того, как узнал тебя.
— Льстец, — проворчала я, но губы против воли расплылись в улыбке.
Кирилл высвободился из моих объятий, распахнул окно. Сырая свежесть заполнила спальню.
— Ночью был дождь. Скользко! — опомнилась я.
— Глаша, я ходил по тропам над ущельем. — Он усмехнулся. — Мокрый карниз — это не страшно. Страшно было бы не прийти к тебе этой ночью.