Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)

Грешна ли я? Если бог есть любовь, почему любить мужчину — грех?
— Блуд, отче.
Пламя свечи дрогнуло, бросив тень на лицо священника.
— С исправником, — не спросил, констатировал он.
Я подняла взгляд.
— Это неважно. Мы говорим о моих грехах, а не о чужих.
Отец Василий покачал головой.
— И раскаяния в твоем голосе я что-то не слышу.
— Нет, — честно ответила я. — Не могу заставить себя.
  
Он вздохнул. Не осуждающе — скорее устало, как человек, который слышал подобное не раз.
— Честность — тоже добродетель, — сказал он. — Хуже было бы, если бы ты солгала здесь, передо мной и перед Ним.
Он помолчал, глядя на огонек свечи.
— Трудно каяться в том, что приносит сердцу утешение, я понимаю. Особенно когда душа изранена. Но церковь, дочь моя, называет это грехом не из вредности. А потому, что страсть без закона — как лесной пожар. Пройдет и оставит одни головешки.
Я молчала, не торопясь соглашаться. Когда-нибудь непременно пройдет, но оставит после себя лишь то, что мы сами захотим оставить. Пепел или ровное тепло очага.
— Я не могу требовать от тебя клятв, которые ты нарушишь, едва выйдешь за порог, — продолжил он. — Но я буду молиться о том, чтобы Господь управил ваш путь. И чтобы то, что сейчас — грех, стало когда-нибудь… законным счастьем. Или чтобы Он дал тебе сил принять Его волю, какой бы она ни была.
— Спасибо, отче, — выдохнула я.
— Есть что-то еще, в чем ты хочешь покаяться?
  
15
 
Я ответила не сразу. Снова перед глазами встало лицо Кирилла. Каким оно было сегодня, в гостиной у Софьи. В повозке, когда он понял, что есть некая тайна, ему недоступная. Та усталость в его взгляде. Тот немой вопрос, который он так и не произнес вслух.
— Ложь, — прошептала я. — Точнее… не слова, но молчание. Есть то, что я скрываю от близких людей. От него. Он чувствует это, мучается, а я…
Я сжала руки так, что побелели костяшки.
— Я боюсь открыться. Боюсь, что правда… она слишком невероятна. Что, узнав ее, он отвернется или сочтет меня безумной. Это ведь тоже ложь?
Выдохнув это, я тут же пожалела о своих словах. Что, если батюшка спросит, какие такие невероятные тайны может хранить совсем юная девчонка?
Отец Василий внимательно посмотрел на меня. В его взгляде не было любопытства — только сочувствие.
— Страх — плохой советчик, дочь моя, — тихо произнес он. — Он заставляет нас возводить стены там, где должны быть мосты. Ты боишься, что тебя отвергнут, если увидят твою душу без прикрас?
Я кивнула.
— Это гордыня, Глафира. Мнить, будто мы властны над сердцами ближних, неважно, скрывая свою суть или проявляя ее. — Он вздохнул, в который уже раз. — Я не буду спрашивать, что это за тайна. Хоть мы и на исповеди — у каждого сердца свои потемки. Но помни: ложь во спасение — все равно ложь. Она разъедает доверие, как ржавчина железо. Если этот человек тебе дорог и близок по духу… возможно, он крепче, чем ты думаешь? И сможет вынести правду, какой бы невероятной она ни была?
— Я… я надеюсь на это. Но пока не могу рискнуть.
— Тогда молись, чтобы Господь указал тебе время и место, когда тайное сможет стать явным без вреда.
— Спасибо, отче.
Он накрыл мою голову епитрахилью. Ткань пахла ладаном и чем-то еще — старым деревом, книжной пылью. Запах церкви, впитавшийся за годы службы. Я закрыла глаза, слушая слова разрешительной молитвы. Странное чувство — будто и правда стало легче дышать. Хотя ничего ведь не изменилось. Те же грехи, те же страхи, та же тайна. Но словно кто-то приоткрыл окно в душной комнате и потянуло свежим воздухом.
— Ступай с миром, дочь моя, и больше не греши.
Я осенила себя священным знамением и выпрямилась. Отец Василий убрал епитрахиль, задул свечу — тонкая струйка дыма взвилась к потолку — и принялся складывать аналой.
— Есть еще кое-что, зачем я приехал.
Он опустился на стул, и тот скрипнул под его весом. Указал мне на другой, будто он, а не я, был хозяином в этом кабинете. Но что-то в голосе отца Василия заставило меня молча подчиниться.
— Сегодня у меня был исправник, — сказал он. — Расспрашивал о делах трехлетней давности.
Так вот почему он так быстро понял, с кем я «согрешила»!
— О моем… поддельном венчании?
— Граф беспокоился, что оно могло быть не поддельным.
— И? — Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, отдаваясь в висках.
— Я рассказал ему все, что знал. Когда ты вернулась, Глаша… Когда я увидел тебя — Господи, прости мою душу грешную, не пристало священнику яриться, но я взъярился. Писал жалобы архиерею, просил призвать кощунника к ответу за поругание обряда, да толку… Полковые священники под своим начальством ходят, а честь мундира для армии важнее девичьих слез.
— Спасибо вам, — прошептала я.
Не моя это была боль и не мое горе, но внутри потеплело оттого, что кому-то оказалось не наплевать на прежнюю Глашу.
— Не стоит. Я не о том. Тогда я писал не только архиерею, но и во все приходы, до которых можно было доехать от вашего за ночь. На случай, если венчание все же было настоящим. Ты ведь не смогла тогда ничего сказать. Темно, карета с закрытыми шторами, волнение… Впрочем, от тебя и пары связных слов добиться нельзя было.
Я сглотнула ком в горле.
— И что вам ответили?
— Никто из священников не венчал ночью девицу Глафиру Верховскую с Эрастом Заборовским.
Надо было выдохнуть. Обрадоваться. Но почему-то не получалось.
— Значит, венчание было ненастоящим? Как он тогда и сказал?
— Выходит, что так. — Отец Василий помолчал. — Однако ваш исправник этим ответом не удовлетворился. Уехал куда-то, не сказал куда. Упрямый молодой человек. Впрочем, такова его должность.
Он поднялся со стула и добавил совсем другим тоном:
— А теперь пришли ко мне Варвару Николаевну.
Я вышла из кабинета. За окном вечернее солнце золотило верхушки яблонь, тянуло дымком — мальчишки разожгли костер и жарили на палочках кусочки хлеба.
Надо бы радоваться. Венчания не было. Я свободна. Могу принять предложение Кирилла, когда он вернется. Если…
Но что-то не давало покоя. Заноза под ребрами, которую не вытащить.
Исправник — не дурак, и на своей должности не первый день. Если он не удовлетворился ответом священника, значит, чует что-то. Что-то, чего не вижу я.
«Я должен знать. Наверняка».
Я поежилась, хотя вечер был теплым.
За дверью кабинета обнаружилась Марья Алексеевна.
— Графинюшка просила дать ей немного времени, так что сначала я, — пояснила она
Я вернулась в гостиную. Варенька скользнула по мне взглядом и снова склонилась над столом. Перо ее скрипело так отчаянно, что впору было испугаться, как бы бумага не задымилась. Судя по раскрасневшимся щекам и лихорадочному блеску глаз, графиню схватила за горло муза и отпускать не собиралась.
Самое время спокойно посидеть за чашкой с чаем.
Однако Полкан решил по-другому. Он закрутился у меня под ногами — не обойдешь, не споткнувшись, — ткнулся мокрым носом мне в ладонь, а когда я попыталась его погладить, ухватил зубами за подол платья и потянул.
— Ты чего? — удивилась я. — Погулять хочешь?
До сих пор он прекрасно выходил сам: черная дверь запиралась изнутри только на ночь.
Пес мотнул головой, не разжимая челюстей, и снова потянул подол. К двери в комнату Кирилла и дальше, к покоям Марьи Алексеевны. Не пойди я за ним, точно порвал бы платье.
— И что мы там потеряли? — спросила его я, остановившись перед дверью.
Полкан выпустил меня и, распахнув ее лапами, шмыгнул под кровать.
Я замерла на пороге. Все же нехорошо входить в чужую комнату — пусть и в моем собственном доме — без приглашения.
  
— Ты чего там забыл? Вылезай немедленно!
Полкан высунул морду, неодобрительно глянул на меня и снова исчез. Из подкроватной темноты донесся настойчивый звук. Шкряб, шкряб — пес скоблил половицу так усердно, будто пытался прорыть подкоп.