Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)

— Глашенька, подумай. Подумай хорошенько.
— О чем тут думать? Это кровавые деньги. Доказательство преступления.
Она вернула кошель на стол, оперлась обеими ладонями на столешницу, склонившись надо мной. Свет снизу подчеркнул морщины на ее лице, сделав его непривычно жестким.
— Кровавые, говоришь? А в казенном хранилище отмоются? Или в судейских карманах святыми станут?
  
— Стрельцов — честн…
— Честный, — перебила она меня. — А еще он человек государев. Ты ему принесешь эти деньги. Что он должен будет сделать?
— Приобщить к…
— Именно. Приобщить как улику. Доказательство преступления. И будут они лежать, ждать суда… если до него дойдет. Может и не дойти, Савелий — мертв, судить некого.
Некого? А того, кто единственный теперь возит чай через наш уезд?
С другой стороны — то, что после серии нападений только один купец остался возить чай через наш уезд, — еще не доказательство. Везунчик. Так бывает.
В том-то и беда. Идеальное преступление — не то, которое ловко спрятано. А то, которое и преступлением-то не выглядит. Обозы грабили? Грабили. Но при чем тут почтенный купец, который сам страдал от разбойников? Конкуренты разорились и ушли с рынка? Ну так время тяжелое, дороги опасные, не каждый выдержит. А что он единственный выдержал — так на то и деловая хватка.
Ограбления — это грубо. Это оставляет следы, привлекает внимание исправника. А вот результат ограблений — монополия на рынке — выглядит совершенно невинно.
Однако все это — даже не косвенные доказательства. Цепочка совпадений, которую любой мало-мальски беспристрастный — или, наоборот, достаточно пристрастный — судья разорвет в клочья.
— За Савелием наверняка кто-то стоял. Позубастей и покрупнее. Если найдется возможность это доказать… — продолжила я не слишком уверенно.
— Наверняка кто-то стоял, — кивнула Марья Алексеевна. Выпрямившись, отошла к окну. — И как думаешь, есть у этого кого-то деньги, чтобы затягивать суды? — спросила она, глядя в темноту сада. — Как с твоим вводным листом — то одна бумажка потеряется, то другая. Год, пять, десять…
Я не выдержала, ругнулась.
— Ай-ай, Глашенька. — Она обернулась, и я заметила, как дрогнули уголки ее губ. — Крепкое словцо, конечно, душу облегчает, сама грешна. Да все же лучше им язык не марать. — Она вернулась к столу, побарабанила пальцами по стопке ассигнаций. — Хорошо. Граф наш — упрямец, каких поискать. Положим, доведет он дело до суда. И даже отправит на каторгу того… за Савелием стоящего. Думаешь, эти деньги семьям пострадавших отдадут?
Я медленно помотала головой.
— Правильно думаешь, — кивнула она. — Ладно если в казну уйдут, есть вероятность, что какому-нибудь благому делу послужат. Однако скорее всего прилипнут к карману какого-нибудь судейского чиновника.
Я вспомнила, как она рассказывала мне о жаловании мелких чиновников, на которое невозможно жить, только выживать. Ждать от людей честности в такой ситуации может только младенец. Нелидов, поняв, что к чему, уволился со службы и попросился ко мне, поступившись репутацией. Но много ли таких, как он?
— И все равно это неправильно. — Что-то внутри меня противилось самому очевидному решению.
— Глашенька, может, оно и неправильно. — Она опустилась на стул, и тот скрипнул под ее весом. — Только исправника перед таким выбором ставить тоже неправильно.
— Каким выбором? — не поняла я.
— Каким? — переспросила она. Помолчала, разглаживая складки на юбке, как будто сейчас не было ничего важнее этого. — Вот представь, нравится тебе барышня. Очень нравится.
Я залилась краской. Хорошо, что в свечном полумраке этого не заметно.
— Ты знаешь, как она бьется, чтобы вытащить хозяйство из долгов, которые от родителей остались. Как каждую змейку считает, как сама воду таскает, своими ручками. — Она подняла глаза на меня. — И вот эта барышня кладет тебе на стол целое состояние и говорит: забирай, это улика, так правильно.
Она помолчала, давая мне ответить. Треснула свеча. С улицы донесся смех парней.
— Я заберу, — выдавила я. — Потому что так правильно.
— О да, — кивнула она. — И каково тебе?
— Погано, — призналась я.
Полкан тихонько заскулил. Подошел и ткнулся носом в мою ладонь. Марья Алексеевна посмотрела на него. На меня.
— Умный у тебя пес, Глаша. Такой умный, что порой боязно делается. Не просто так он тогда под моей кроватью прятался. И, получается, зря?
Я смотрела на Полкана. Полкан смотрел мне в глаза. Внимательно. Молча.
— В охрану обоза откуда деньги возьмешь? — спросила генеральша. — Товарищество — на то и товарищество, что каждый свою долю вносит.
Крыть было нечем. Я опустила взгляд на разложенные ассигнации. Три тысячи. Заработаю ли я столько за остаток лета?
— Послушай старуху. — Она подалась ко мне. — Возьми. На охрану. Может быть, эти деньги как раз и помогут ваше дело защитить от зверя лютого с когтями серебряными. — Она усмехнулась, и я вслед за ней, вспомнив письмо Медведева.
— На такие деньги можно…
— Часть здесь в любом случае твоя. Савелий три года тебя обкрадывал. А остальное — вернешься и пожертвуешь. Не в бездонную казну, а туда, где они на доброе дело пойдут. Вон отцу Василию. Дворянской опеке — князюшка наш непрост, но честен. У него не разворуют. Или жене его на больницу, что она для крестьян затеяла.
— Жизни это не вернет и кровь не отмоет.
— Однако добру послужит. А не ворам в мундирах.
Полкан положил морду мне на колени и совершенно по-человечески вздохнул. Теплое его дыхание согрело сквозь юбку.
— Философ ты мохнатый. — Я потрепала его по голове. Прикосновение к шерсти успокаивало.
— Тетрадь отдай, — сказала генеральша. — Там для Стрельцова самое интересное — даты да суммы, за что плачено. А золото… Золото не меченое, на ассигнациях только суммы написаны, а не чьей они кровью политы. Но на них ты сможешь нанять людей, которые новую кровь пролить не дадут. Подумай об этом. Ты не воруешь, Глаша. Ты защищаешься.
Я стиснула зубы, зажмурилась. Неровно выдохнула, решаясь.
Сложила ассигнации в кошелек, завязала тугой узел на кисете с золотом.
— Уберу в кабинет под замок, — сказала я.
Марья Алексеевна, кряхтя, встала.
— Вот и славно. И ложись спать, Глашенька. Утро вечера мудренее.
Дни полетели один за другим в той блаженной суете, когда едва добираешься до постели, но совершенно некогда размышлять о всяких пакостях.
С отъездом Матрены и Акульки в Белозерское усадьба лишилась двух проверенных пар рабочих рук. Староста Еремей не подвел — прислал двух девок, Палашку и Маланью, рослых и крепких, однако их нужно было приучать к заведенным в моем доме порядкам. Стеша официально стала моей помощницей, хоть и сохраняла обязанности горничной.
Новенькие таращились на ее перешитое «господское» платье, на мягкие кожаные поршни вместо лаптей и, кажется, завидовали. А она нещадно их «строила», хотя, надо отдать девочке должное, не зарывалась.
— Опять руки не помыли! — ворчала она, и я едва сдерживала улыбку, узнавая собственные интонации. — С мылом, тебе говорят, даром, что ли, барыня на вас, бестолковых, мыла не жалеет!
Круговорот санитарии в природе, честное слово.
С Федькой у ней, кажется, и правда «ладилось» — несколько раз я замечала в саду парочку на скамейке. Парень сидел на коленях у девчонки, а она по-хозяйски обнимала его. Судя по тому, что другие парни и Герасим ничего не говорили, так оно и должно было быть, однако мне зрелище казалось странноватым, хоть и милым.
Но идиллия идиллией, а кому расхлебывать последствия, если что?
Наутро, обсудив с Нелидовым все дела на день, я спросила его:
  
— Вы ведь знаете, что Федька со Стешей… гуляют?
Он кивнул.
— Мне бы не хотелось, чтобы их вечерние посиделки в саду привели к… известным всем последствиям.
Нелидов побагровел до корней волос.
— Глафира Андреевна, при чем здесь я?
— Не Герасима же мне просить поговорить с парнем по-мужски и объяснить, что его несдержанность может очень дорого обойтись девушке?