Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)

Не знаю, как я пережила это утро. Завтрак под бесконечные байки Марьи Алексеевны, демонстративное молчание графини, вежливую улыбку Стрельцова. Бросала ничего не значащие слова, играла роль хорошей хозяйки, снова провожающей гостя. Я надеялась, что Варенька, разобидевшись, уедет вместе с кузеном, но она даже не заикнулась об этом, как и он.
Наконец стук копыт стих.
— Мужчины — как погода, то солнце, то гроза, — задумчиво заметила генеральша, глядя в окно. — Главное, чтобы дом крепкий был да крыша цела, и тогда все равно, что там на улице.
  
— Вот насчет крыши я как раз и не уверена, — хмыкнула я.
Генеральша со вздохом отошла от окна, обняла меня, и я едва удержалась, чтобы не ткнуться ей в плечо — теплое, материнское — и не разреветься.
— Милая, крыша в доме — это душа хозяйки. Ежели в ней разлад, то и весь дом прохудится. Скажи мне как на духу — он тебя обидел али ты его?
— Какая разница? — Я мягко высвободилась из ее объятий. — Когда два упрямых барана сходятся на узком мосту, неважно, кто кого первым боднул. Оба свалятся в реку.
— Да уж, упрямства вам обоим не занимать. Ну ничего. Лучшее средство от душевных мук — мозоли на руках.
И верно. Я мысленно перебрала список дел и, отринув все — подождут полдня, — направилась к дворнику.
— Герасим, научи меня ульи ладить.
Дворник на миг замер с поднятым молотком. Бывший староста Воробьева, работавший с ним рядом, перестал пилить, озадаченно глядя на меня. Герасим постучал указательным пальцем по лбу, тыкнул в меня, извлек из кармана церу, с которой теперь не расставался, но вместо того, чтобы писать, стал водить по ней пальцем, будто читая.
— Да я не о том, — отмахнулась я. — Я тебя научила теории. В смысле, какими должны быть ульи. Научи меня руками работать.
Вроде и невелика премудрость сколотить деревянный ящик с крышками. Однако и в этом хватало своих тонкостей. А главное — непривычная работа занимала не только руки, но и голову, не пуская в нее лишних и совсем ненужных мыслей. Там меня и нашел Нелидов с бумагами. Я была благодарна ему за это, как и за то, что он деликатно не замечал красных пятен на моем лице и опухших век.
Слава богу, у меня было слишком много дел и слишком мало времени для бесполезных страданий.
За обедом Варенька выглядела так, будто это была не скромная трапеза в деревне, а как минимум как прием у самой императрицы. Спина прямая, движения отточенные, вот только на лице застыло выражение странной решимости, а в глазах появился тот стальной блеск, что и у ее кузена.
Что эта девица опять надумала?
Марья Алексеевна тоже все замечала, но не торопилась расспрашивать, явно давая Вареньке самой начать разговор. Нелидов, чувствуя назревающее напряжение, так старательно смотрел в свою тарелку, словно впервые в жизни ел гречневую кашу. Я от души ему посочувствовала: мало ему хозяйственных забот, так еще и вокруг сплошная драма.
Когда подали десерт, графиня решилась.
— Марья Алексеевна, Глафира Андреевна, — начала она, и голос ее прозвучал на удивление твердо, почти официально. — Я хотела бы уведомить вас, что воспользовалась оказией и отправила письмо моему другу, Алексею Ивановичу. Я пригласила его посетить нас в Липках с дружеским визитом.
Она замолчала, обводя нас вызывающим взглядом. В наступившей тишине было слышно, как жужжит пчела, запутавшаяся в кисее занавески.
— Ты прекрасно знаешь, что твой кузен будет категорически против, — медленно произнесла Марья Алексеевна, не отрывая от нее взгляда.
— Именно поэтому я и пригласила Алексея Ивановича, — отчеканила Варенька. — Вы все — и Кир, и вы, и даже ты, Глаша, — судите о человеке, которого никогда не видели. Вы считаете меня глупым ребенком, неспособным отличить истинные чувства от фальшивых. Я хочу, чтобы вы увидели Алексея Ивановича своими глазами. Чтобы вы сами убедились, насколько он благороден, умен и как сильно вы все были несправедливы. К нему. И ко мне.
Значит, графиня разобиделась на вчерашнюю выволочку от Марьи Алексеевны и решила доказать, что нос у нее вполне дорос и она взрослая, умная дама, которая прекрасно разбирается в людях. И чувствах.
— Марья Алексеевна, а вы знакомы с Алексеем Ивановичем? — поинтересовалась я.
— Наслышана. Игрок и жуир.
Нелидов стиснул чайную ложечку так, что побелели пальцы.
— Вы несправедливы! — вспыхнула Варенька. — Вы тоже судите по мнению света, а свет никогда не способен оценить по-настоящему выдающуюся личность! Свет любит ординарных — покорных и посредственных, тех, кто не смеет ни выделяться, ни иметь собственного суждения!
— И к какой из этих категорий ты относишь своего кузена и князя Северского? — вкрадчиво спросила я. — Их обоих выбрало на должность дворянское собрание.
— Дворянское собрание — деревенские помещики! Они… — Она осеклась.
— Недостойны называться светом, — все так же вкрадчиво закончила за нее я.
— Я не то хотела сказать!
— Если спросишь моего мнения, Глаша, пусть приезжает, — добродушно улыбнулась Марья Алексеевна. — Нечасто в нашу глушь заглядывают столичные блестящие кавалеры. Один вон уехал… — Она подмигнула оторопевшей Вареньке.
Щеки зарделись.
— Пусть приезжает, — согласилась я.
Пусть Варенька посмотрит на него не посреди блеска столичного света, а в мирке, который стал ей привычен и понятен, среди людей, которых она все же любит и ценит, — иначе бы не старалась так доказать, что она права.
И мы посмотрим.
Лешенька не показался ни в ближайшие дни, ни на этой неделе. Мне было все равно. Потому что в назначенный день не явился и Медведев. Вместо него мальчишка, сын станционного смотрителя, привез письмо. Написанное корявым почерком с орфографическими ошибками. Но на ошибки мне было наплевать. А вот на содержание…
'Ваше благородие, Глафира Андреевна! Пишу Вам в великом смятении. Дорога на Липки, которая выглядела для меня путем радостным и прибыльным, нонеча стала непроезжей. Завелся на наших торговых путях не зверь лесной, а прямо Кот Баюн из старых сказок. Сидит высоко, речи сладкие ведет, да всякому, кто заслушается, сулит он погибель верную. Говорят, когти у него железные, и кто ему поперек дороги встанет, тому несдобровать. Я человек простой, сказкам тем не верю, да только и проверять на своей шкуре, правду ли бают, охоты нет. А потому сижу тихо и жду, пока найдется на того Кота удалец, что сможет его с высокого столба согнать.
Уповаю на Ваше благоразумие и прощаюсь в надежде на скорую встречу, когда дороги снова станут безопасны.
Нижайше вам кланяюсь, купец Медведев'.
Я молча вручила письмо Нелидову. Внутри все клокотало от ярости. Этот… Кошкин, так его и разэтак, пытается перекрыть мне кислород. Чтобы у меня не осталось никакой возможности, кроме как пойти к нему на поклон. С его деньгами он может надавить на любого купца уезда.
Только ли купца?
Не может ли быть, что мое прошение «потерялось» в губернском суде не просто так? Помнится, Марья Алексеевна доходчиво объясняла мне механизм «подмазывания» правосудия. Не обязательно подкупать судью. Чиновники из низов, через которых проходит вся черновая работа с документами, получают жалование, недостаточное даже для нищенствования. А у них дети. И даже ничего особо незаконного делать не надо. Потерять прошение. Недоложить нужный документ. Перенести срок заседания суда.
Чтобы я без бумажки оставалась лишь смотрительницей при своем же добре. Без вводного листа я не смогу продать ни пяди своей земли. И хотя я не собиралась этого делать, сама мысль о том, что я не могу распорядиться собственным имуществом, бесила почти так же, как мысль о том, что какой-то зарвавшийся нувориш считает, будто может купить все.
  
Или я демонизирую Кошкина и потерявшееся прошение — всего лишь следствие обычной человеческой безалаберности?
Нелидов отложил лист. Лицо его было спокойным, и мне стало стыдно за собственную злость. В конце концов, один зарвавшийся купчина — еще не весь мир.