Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)

Варенька вдруг порывисто поцеловала его в щеку и сунула ему в руку какой-то маленький сверток.
— Это тебе. Ладанка. Я сама вышила. Чтобы… ну, ты понимаешь.
Кирилл сжал подарок в кулаке и улыбнулся — той редкой, теплой улыбкой, которая предназначалась только своим.
— Спасибо, Варвара. С таким оберегом мне никто не страшен.
Утром туман еще лежал в низинах, когда тарантас — не роскошный, но крепкий, на высоких колесах — подали к крыльцу. Нелидов лично проверял упряжь, а Герасим укладывал наши сундучки, перевязывая их веревками так, что не шелохнутся.
  
Я подошла к дворнику.
— На тебя дом оставляю, Герасим. Ты теперь за главного мужчину. Береги их.
Он посмотрел на меня своим спокойным, глубоким взглядом, снял шапку и поклонился в пояс. Я знала: пока он жив, и мышь не проскочит.
Марья Алексеевна отвела меня в сторону.
— Ты там поосторожнее, Глашенька. Дорога длинная, всякое бывает.
— Буду.
— И графу своему доверяй. Он человек надежный, хоть и с придурью служивой.
Я невольно улыбнулась.
— С какой придурью?
— С такой, что долг выше сердца ставит. — Она вздохнула, поправляя мой воротник. — Впрочем, это, может, и не придурь вовсе. Честь называется. Редкая нынче штука.
Она осенила меня священным знамением, потом притянула к себе и крепко обняла.
— Возвращайся с прибылью. И живая возвращайся. Это главное.
Варенька подошла к Нелидову. Тот как раз закончил проверять подпругу и выпрямился, отряхивая перчатки.
— Сергей Семенович, — тихо сказала она.
Он обернулся.
— Варвара Николаевна?
Она протянула ему небольшой сверток.
— Это вам. В дорогу.
Нелидов смутился, но сверток принял. Развернул.
Это была маленькая подушечка-думка, расшитая васильками. Не слишком яркая, чтобы не выглядеть аляповато, но уютная.
— В тарантасе трясет, — пояснила Варенька, и щеки ее слегка порозовели. — Под спину положите. Или под голову, когда остановитесь на ночлег. Подушки на постоялых дворах… сами знаете.
Нелидов смотрел на подушечку так, будто ему вручили орден Андрея Первозванного.
— Благодарю вас, Варвара Николаевна. Это… очень ценный подарок. Я буду беречь его.
— Берегите себя, — просто ответила она.
Полкан сидел у крыльца и смотрел. Я присела рядом, заглянула в темные умные глаза.
— Поедешь со мной?
Он мотнул головой — коротко, почти по человечески. Потом поднялся, обошел меня кругом и встал между мной и домом. Лег. Положил морду на лапы, всем видом показывая: мое место здесь. Ты уезжаешь, а дом остается без защиты. Я буду стеречь.
У меня защемило сердце. Он понимал. Понимал, что опасность может грозить не только на большой дороге, но и прийти сюда, в наше гнездо, пока хозяйки нет.
— Хорошо. — Я потрепала его по голове. — Стереги. Береги их всех. Я вернусь.
Он лизнул мне руку.
Я забралась в тарантас. Нелидов, бережно уложив подушечку рядом с собой, сел напротив. Федька — напросился в поездку заработать денег к свадьбе, и опасность не испугала — тронул вожжи.
— Ну, с Богом!
Оглянулась. Варенька на крыльце, прямая, строгая — настоящая хозяйка. Марья Алексеевна посылает священное знамение вслед. И Полкан — темный неподвижный силуэт, охраняющий вход.
Тарантас покачивался, Нелидов молчал, деликатно не мешая мне думать, а я снова и снова прокручивала в голове давнишний разговор. Когда я сказала, что поеду с обозом, Кирилл посмотрел на меня так, будто хотел запереть в подвале и проглотить ключ.
— Ты останешься дома, — отрезал он.
Мы стояли в моем кабинете. Окно было распахнуто в сад, но воздуха в комнате катастрофически не хватало.
— Поеду. — Я смотрела ему в лицо, и голос звучал спокойно. Я понимала, что он будет против, — скорее удивилась бы, если бы сразу согласился. Но знала и что мое желание — не каприз и не прихоть. — Это мои деньги. Деньги моих партнеров. Я не могу управлять продажами по переписке через три губернии.
— Деньги? — Кирилл шагнул ко мне, нависая скалой. — Глаша, ты не понимаешь? Мы выходим на открытую местность. Кошкин не трогал тебя здесь, потому что здесь ты под защитой. Под моей защитой, под защитой князя, стен, людей. Там, на тракте, закон — это тот, у кого ружье заряжено. Мы уверены, что он нападет. И женщине — даже такой, как ты — не место под пулями.
— Именно поэтому я и еду. Потому что знаю, на что способен Кошкин.
Он замер, глядя на меня как на умалишенную.
— Объясни.
— Если ты уедешь с обозом, кто останется здесь? Гришин? Герасим? — Я загибала пальцы. — Против наемников Кошкина этого мало. Если он решит напасть на дом…
Я криво улыбнулась.
— Впрочем, ему и нападать не понадобится. Меня просто выкрадут. Увезут в какой-нибудь дальний скит или охотничий домик. И «обвенчают» с кем угодно.
— Венчание, совершенное против воли девицы…
Я горько рассмеялась.
— Кир, ты же воевал. Ты исправник не первый год. Даже Нелидов не настолько наивен.
Он скрипнул зубами. На самом деле он все понимал.
— Ты называл меня стальным клинком, и… я горжусь этим. Но даже стальной клинок можно сломать. Я — всего лишь женщина. И, случись что, меня никто не защитит, потому что ты будешь за триста верст отсюда охранять мои горшки с медом.
Кирилл молчал, только перекатывались желваки на скулах. Он понимал, что я права. Дом — это ловушка, если убрать из него гарнизон.
— Я буду в центре вооруженного отряда, — продолжала я, видя, что он колеблется. — Под присмотром десятка ветеранов. Под твоим присмотром. Скажи честно, Кирилл: где мне безопаснее? В пустом доме или за твоей спиной?
Он долго смотрел мне в глаза. В нем боролись страх за меня и холодная логика офицера. Логика победила.
— Ты будешь ехать в середине колонны, — глухо сказал он. — Не высовываться. Не отходить от телег ни на шаг. И слушаться моих приказов беспрекословно. Если я скажу «беги» — ты бежишь. Если скажу «лежи» — ты лежишь и не дышишь. Поняла?
— Так точно, господин исправник, — козырнула я, пытаясь свести все к шутке, но он не улыбнулся.
— Я серьезно, Глаша. Это не прогулка. Мы идем в пасть к зверю. И если с твоей головы упадет хоть волос… я сожгу этот мир дотла.
…Тарантас тряхнуло на ухабе, что вернуло меня в реальность.
«Мы идем в пасть к зверю», — эхом отдалось в голове.
Что ж. Посмотрим, чьи зубы окажутся крепче.
Ворота усадьбы Северских были распахнуты настежь. Двор гудел, как разворошенный улей. Двенадцать подвод выстроились в неровную линию, занимая почти все пространство перед домом. Я мысленно перебрала содержимое — последние дни столько пришлось с этим возиться, что я могла бы перечислить груз без всякой описи. Бочки с медом — каждую проверить, не течет ли. Бочки с сыром, плавающим в рассоле. Ящики с «конфетным сыром». Переложенные соломой крынки с Настиной тушенкой и — отдельно — стеклянные банки. Дорогие, но видно содержимое, значит, и продать можно будет лучше. Настина же рыба. Мои свечи. Крынки с творогом, залитым маслом. Немного сахара Северского — его новый завод только начал набирать обороты, и товар прекрасно расходился в уезде. Тюки с сукном от Соколова — крашеным крапом, произведенным на фабрике все того же Северского. Отбеленные, тонкие — только на самое дорогое белье — льняные холсты Марьи Алексеевны. Все проверить, пересчитать, закрепить на телеге. Последние дни перед отъездом я почти не спала. Ничего, в тарантасе отосплюсь.
Возчики перекрикивались, проверяя упряжь. Кони фыркали, переступая копытами, пахло дегтем, кожей и дорожной пылью.
А мне померещился запах нагретых на солнце шин и бензина. Запах дороги, от которого у меня в детстве замирало сердце — сколько километров мы проехали на старенькой отцовской машине!
  
Но сейчас замирало оно не от радости.
Я оглядела охрану. Дюжина человек. Крепкие, битые жизнью мужчины с той особой, небрежной выправкой, которую не спрячешь под гражданской одеждой. У каждого — ружье за спиной, на поясе — тесак или сабля. Они держались особняком, не смешиваясь с возчиками, и поглядывали на Кирилла не как на барина, а как на командира.