Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)

Белобрысый отшатнулся, быстрым, звериным движением выдернул нож из голенища и ударил. Левой, снизу, в живот.
Я закричала.
Кирилл изогнулся, перехватил запястье.
Хрустнуло. Крик.
Белобрысый рухнул на колени, глядя на рукоять собственного ножа, торчащего из брюха. Завалился на бок.
— Захарку убили! — истошно закричал кто-то. — Тикайте, братцы!
Бой угас мгновенно. Нападавшие рванули в стороны.
  
Седой мужчина с залитой кровью половиной головы вскинул руку. Упругий сгусток воздуха толкнул одного из бежавших — тот рухнул, пропахав носом землю, а в следующий миг у него на спине уже сидел Гришин. Кто-то вскрикнул — я повернулась туда, но увидела лишь двоих, скручивающих третьего.
— Живыми брать, кого можем! — прогремел над телегами голос Кирилла.
Я выдохнула, опускаясь на дно тарантаса. Ноги не держали.
Нелидов перевалился через борт. Его вывернуло.
Я закрыла нос рукавом. Слишком много запахов. Кислый, гари, крови. Кажется, меня саму вывернет сейчас. Заставила себя вылезти из тарантаса. Ноги были ватными. Ничего. Справлюсь. Должна справиться.
Я расстегнула ремни привязанного к задку тарантаса сундука. Вытащила матерчатую сумку с бинтами и спиртом.
— Глафира Андреевна! — окликнул меня встревоженный голос.
Я выглянула из-за сундука. Встретилась взглядом с Кириллом. Он выдохнул, плечи на миг опустились — жива! — и тут же выпрямился.
Жив.
Я отвела взгляд. Казалось, что если он посмотрит мне в глаза сейчас, то увидит там всё: топор, кровь на подушке, мое безумие.
Подошла к охраннику, баюкавшему раненую руку.
— Давай сюда, — сказала я.
— Пустяки, барышня, царапина. Не стоит вам ручки марать.
— Царапина загноится — руку отнимут. Сиди смирно.
Руки сами обрабатывали раны, наматывали бинты. В голове билась одна мысль. Убийца. Я убийца.
— Эк тебя приложили, Тихон, — сказал кто-то.
Маг с раненой головой рассмеялся. Удар топора пришелся по касательной, сняв кусок скальпа, но череп остался цел.
— В рубашке родился, — сказал он. — До свадьбы заживет.
— Какая тебе свадьба, старый? — хмыкнул кто-то из возчиков, помогавших с ранеными. — В твои-то годы?
— Вот и я говорю — до свадьбы точно заживет, — парировал Тихон.
Мертвых потащили к краю дороги. Гришин поднял плетеный из прутьев щит.
— Гляньте, ваше благородие. Хитро придумали. Сидели как мыши в норе, поверх дерном прикрыли, пока мы мимо ехали, ушами хлопали.
— Хитро, — согласился Стрельцов. — Однако мы живы, а они — нет. Мертвых пока в эти ямы и прикройте. Нечего им тут валяться, людей пугать. В первой же деревне дам знать сотскому, пусть местные власти разбираются.
— Так и вам разбираться придется. — покачал головой Гришин.
— Само собой.
Он замер над трупом белобрысого. На лице промелькнуло что-то похожее на сожаление.
— Да уж, Кирилл Аркадьевич, нажили вы себе кровного врага. — негромко сказал один из охранников.
Стрельцов дернул щекой.
— Нам с господином Кошкиным и без того становилось тесно в одном уезде.
— Кошкиным? — вырвалось у меня.
— Захар Захарович. Старший сын. — пояснил исправник.
Я сглотнула. Заставила себя встретиться взглядом с Кириллом.
— Я жалею что не взял его живым, чтобы допросить, — сказал он. — Но плакать не буду. А вам и вовсе не в чем себя винить.
Я кивнула. Еще и еще. Как китайский болванчик.
Кирилл подошел ко мне, мягко взял за плечи. Сказать что-то еще я не могла — ком в горле мешал.
— Глафира Андреевна, возвращайтесь в тарантас. Лягте и придите в себя. На вас лица нет.
Он, как ребенка, подвел меня к повозке. Нелидов, все еще зеленый, попытался встать.
— Позаботьтесь о Глафире Андреевне, — велел ему Стрельцов. — Дайте ей успокоительного. Пожалуй, и вам самому не повредит.
Мне хотелось развернуться к нему, уткнуться лицом в грязный, пропитанный порохом редингот и разреветься. Рассказать про топор, про кровь, про безумие.
Но я не могла. Я была убийцей. А он — законом.
— Сергей Семенович, — голос Стрельцова прозвучал неожиданно мягко. — Я видел, что вы сделали. Вы закрыли собой Глафиру Андреевну, когда охрана была отрезана. Это поступок мужчины. Я ваш должник.
Нелидов поднял на него глаза. В них все еще плескался ужас, но теперь к нему примешивалось и удивление.
— Я… я сам не понял, как это вышло, — пробормотал он, глядя на свои руки. — Оно само… будто прорвало плотину.
Стрельцов горько усмехнулся.
— В бою так бывает. Сила находит выход, когда отступать некуда. — Он на миг сжал плечо управляющего. — Хотел бы я сказать, что вы привыкнете. Что во второй раз будет легче. Но на самом деле… к таким вещам лучше не привыкать. Оставайтесь человеком, Сергей Семенович. Зверей вокруг и так хватает.
Он развернулся и направился к своему коню, командуя на ходу.
— Раненых — в телеги! Пленных — в середину! Выдвигаемся!
До Великого Торжища добрались только к вечеру.
Город встретил нас гулом, который был слышен за версту. Ярмарка. Она шумела, гремела музыкой, пахла дымом костров, жареным мясом и навозом. Тысячи огней — фонари, факелы, освещенные окна трактиров — сливались в одно дрожащее зарево, видное еще на подступах к городу.
Наш обоз — пыльный, с пятнами крови на бортах, с угрюмыми охранниками — врезался в праздничную толпу как ледокол. Люди расступались, провожая нас настороженными взглядами. Смех смолкал, уступая место шепоту. Мы выглядели чужими на этом празднике жизни. Мы привезли с собой запах войны.
Но я слишком устала, чтобы беспокоиться еще и об этом.
Нелидов заранее, еще месяц назад, списался с хозяином постоялого двора «Золотой якорь», и это оказалось нашим спасением. В городе яблоку негде было упасть, цены на постой взлетели до небес, но нас ждали.
Двор «Якоря» был вымощен булыжником, чистым, словно его мыли с мылом. Конюшни — просторные, крытые тесом. Сам дом — двухэтажный, с резными наличниками и цветами на окнах — обещал тот самый уют, о котором я мечтала две недели.
Когда я вошла в отведенную мне комнату, мне захотелось плакать от счастья.
Настоящая кровать. С периной, белоснежным бельем — и ни намека на клопов. Умывальник с фаянсовым кувшином. Лохань, которую тут же наполнили горячей водой расторопные служанки.
Я мылась долго, остервенело, смывая с себя дорожную пыль, запах костра и, казалось, саму память о и кровавом луге.
Ужин нам с Нелидовым подали в отдельный кабинет. Жаркое, расстегаи, чай. Ели молча, жадно — сил на разговоры не осталось.
— А где Кирилл Аркадьевич? — спросила я.
— Сказал, что у него дела. Просил передать свои извинения.
Я тихонько вздохнула, поняв, что не знаю — жалею ли, что его нет.
Кирилл вошел, когда мы допивали чай. Он успел переодеться в мундир, и снова выглядел не уставшим путником, а жестким служакой.
— Я должен идти, — сказал он без предисловий. — Пленные под замком, раненые устроены. Но моя работа только начинается.
— Неужели она не может подождать до утра?
— Кошкин здесь. Остановился в «Лангедойльской роскоши». Я иду в Ярмарочное правление требовать его ареста, пока не сбежал.
Я удивилась:
— В ярмарочное правление? Не к полицмейстеру?
— Здесь полиция власти не имеет, — пояснил он. — Ярмарка — государство в государстве. Арестовать купца первой гильдии в разгар торга — скандал дойдет до столицы. Местные власти побоятся трогать Кошкина без железных доказательств.
Он усмехнулся — зло и холодно.
— Но у меня они есть. Нападение на дворянский обоз, сын-главарь банды… Ярмарочный комитет не захочет, чтобы их обвинили в пособничестве разбою. Им проще сдать Кошкина мне, чем объясняться с губернатором.
  
Он помолчал. Добавил мягче.
— Я оставлю тебе двоих своих людей. На всякий случай. Остальные мне понадобятся.
— Спасибо.
— Не благодари. — Он поправил перевязь. — Это мой долг.
Он шагнул к двери, но остановился на пороге.