Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)

Я усмехнулась.
— Не мы, а товарищество. Но начало хорошее.
Вечером мы сидели с Нелидовым в кабинете трактира над расчетами. Цифры складывались в картину — хорошую, крепкую. Мы не просто окупили дорогу. Мы были в прибыли. Серьезной прибыли.
— Глафира Андреевна, — осторожно начал управляющий, закрывая гроссбух. — Вы бы отдохнули. Третий день на ногах без продыху.
— Успею.
  
Он помолчал. Не стал спорить. Видел, что спорить бесполезно.
Я и сама знала, что бегу. От тишины. От мыслей. От теткиного лица с топором во лбу, которое вставало перед глазами, стоило мне закрыть их. Пока вокруг шум и суета, пока нужно считать, торговать, договариваться — можно не думать. Можно быть здесь и сейчас. Можно быть живой.
На четвертый день я позволила себе просто пройтись. Не по делу — для души.
Утро выдалось ясное, еще не жаркое. Ряды только просыпались — приказчики снимали рогожи с товара, зевали, переговаривались, перешучивались через проходы. Я шла не спеша, глазея по сторонам как девчонка.
В книжном ряду задержалась надолго. Книги — роскошь, но удержаться не смогла. Купила томик стихов для Вареньки — пусть читает про любовь, в книгах она безопаснее. И «Домострой» — себе.
— Для учености берете, барыня? — поинтересовался продавец, седенький старичок в очках на веревочке. — Памятник старины глубокой?
— Для сравнения, — улыбнулась я. — Хочу посмотреть, далеко ли мы ушли.
Он хмыкнул, заворачивая книгу в плотную бумагу.
— Недалеко, сударыня. Ох, недалеко.
В ряду сладостей купила кулек засахаренных орехов. Надкусила один — медовая глазурь хрустнула на зубах, рот наполнился вязкой сладостью.
Ковры из Южных пределов — яркие, узорчатые, пахнущие шерстью и степью. Хатайский чай в цыбиках — тот самый, настоящий, не копорский, с иероглифами на боках. Меха — соболь, куница, бобер, струящиеся под пальцами как живая вода. Украшения — золото, серебро, бирюза, жемчуг. Ткани — шелк, парча, кисея. Глаза разбегались.
У фарфорового ряда я остановилась. Чашки, блюдца, вазы — тонкие, расписные, просвечивающие на солнце. Красота неземная. И цены — тоже неземные.
— Нравится, барыня? — Продавец, молодой парень с бойкими глазами, уже тут как тут. — Для вас уступлю, только для вас!
— В другой раз, — покачала головой я. — Когда заработаю свой первый миллион.
Он не обиделся. Здесь никто не обижался на отказ. Ярмарка — место веселое, жизнелюбивое. Столько энергии кругом, столько надежд, столько жадного, жаркого желания урвать свой кусок счастья, что поневоле заражаешься.
К вечеру я вернулась к нашему месту усталая, но странно умиротворенная.
— Хорошо торговали? — спросила у Нелидова.
— Отлично. Мед почти весь ушел. Завтра последние бочки продадим, и можно собираться.
— Замечательно.
Я села на ящик, вытянула ноги. Гудели ступни, ныла спина. Хорошая, честная усталость. Усталость от работы, а не от очередной неприятности.
Завтра — последний день торговли. Потом — подсчет барышей, закупка того, что нужно в хозяйстве, и домой.
Домой.
К Полкану. К Вареньке. К Марье Алексеевне.
К Кириллу, который сейчас где-то там, на тракте, везет моего врага в кандалах.
Я отогнала эту мысль. Не сейчас. Потом. Все потом.
…Свеча оплывала, роняя капли воска на стол. Я в третий раз пересчитала столбик цифр и потерла глаза.
Итого. Выручка. Расходы. Чистая прибыль.
Хорошие цифры. Даже очень хорошие. Лучше, чем я надеялась.
Теперь — доли.
Князю Северскому — за сахар. Отдельными строками — Соколову, за сукно. Софье — за сыры, ее часть товарищества «Липки-Белозерское». Себе — за мед и за труды по организации всего этого безумия.
Перо скрипело по бумаге. Цифры выстраивались в аккуратные колонки. Дебет, кредит, сальдо — спасибо бухгалтерским курсам. Кто бы знал, что пригодятся именно здесь. Сейчас. В мире, где нет ни компьютеров, ни калькуляторов.
Нелидов давно спал — я слышала его мерное дыхание за перегородкой. Умаялся за день не меньше моего, но я отправила его отдыхать. Расчеты — мое дело. Моя ответственность.
Доля Софьи… так. Минус расходы на перевозку ее части товара. Минус комиссия ярмарочному смотрителю за место. Минус…
Глаза слипались. Я встряхнула головой, отхлебнула остывшего чаю.
Завтра с утра — в банкирскую контору. Серебро через три губернии не повезу, не дура. Банкирский дом «Гольденберг и сыновья» — или кто там у него сидит на ярмарке — выпишет переводное письмо. В Больших Комарах открылась их контора, там и получу деньги, чтобы выплатить доли всем, кто вошел в товарищество.
Перо выпало из пальцев. Я поймала его, обмакнула в чернильницу.
На чем я остановилась? Ах да. Доля Софьи…
Строчки расплывались перед глазами. Я моргнула. Еще раз.
Свеча догорала. Надо бы зажечь новую. Надо бы…
Проснулась я оттого, что затекла шея.
За окном светало. Свеча давно погасла, превратившись в бесформенный огарок. Щека лежала на раскрытой тетради, и на бумаге отпечатался след от пера, прижатого моей головой.
Я выпрямилась, охнув. Спина. Шея. Все тело ныло, будто меня всю ночь колотили палками.
Зато расчеты были закончены. Последняя строчка — «Итого к получению Г. А. Верховской» — и сумма, от которой даже сейчас, спросонья, захватывало дух.
Хватит на все. На новую крышу для амбара. На расширение пасеки. На школу — крепкую, теплую, не сарай с дырявыми окнами. Хватит на жизнь.
А долги… И долги потихоньку выплачу. Теперь я была в этом уверена.
Я позволила себе выдохнуть. Первый раз за много дней — по-настоящему. Камень, давивший на грудь все эти недели, наконец-то исчез.
Обратный путь показался мне куда короче и легче. Наверное, потому, что перестало угнетать ожидание опасности. Тряска убаюкивала, и большую часть времени в пути я спала на соломенном тюфяке, укрытая медвежьей шкурой, трофеем и подарком Кирилла — благо тарантас был устроен так, что ехать лежа было куда удобнее, чем сидя. А когда не спала — лениво смотрела по сторонам на поля до горизонта, облака в холодном, но пока не по-осеннему сером небе, тяжелые ели и переплетение веток над головой. Похоже, разум мой устал бояться, устал беспокоиться о том, что я все равно не в силах изменить, и просто отключился, заставляя меня отдохнуть.
Полкан встретил нас на дороге. Я услышала радостный лай, но не успела сесть в тарантасе, как пес уже сиганул через борт и, поставив лапы мне на грудь, начал вылизывать лицо. То ли отпихивать его, то ли обнимать. Полкан, кажется, понял. Подпрыгнул, смачно лизнул в нос Нелидова. Выскочил наземь, продолжая гавкать, обежал тарантас кругом пару раз и снова запрыгнул. Я притянула его к себе и уткнулась в жесткую шерсть.
Дома. Я дома.
Варенька слетела с крыльца, крепко обняла меня.
— Живая!
— Да что со мной сделается, — хмыкнула я.
— Тут такие слухи ходили!
Она выпустила меня и тут же, с разбегу, повисла на шее у Нелидова.
— Сергей Семенович, как же я рада, что все обошлось!
Нелидов застыл соляным столбом. Осторожно, едва касаясь, положил руки Вареньке на талию. Открыл рот, но, кажется, позабыл все слова.
Графиня, опомнившись, ахнула и, отпрянув, закрыла лицо руками. Реакции Нелидова я не успела увидеть — задохнулась в могучих объятьях генеральши.
— Слухи и правда ходили, — сказала она, наконец выпустив меня. Заглянула в лицо. — Опять похудела, да что с тобой поделать! Ничего, откормим.
Обе не спросили, где Кирилл, видимо, со слухами долетели и письма. Стыдно сказать, я обрадовалась этому. И без того все мысли только о нем… и о нас. Если вообще остались какие-то мы после…
Не думать. Не сейчас. Сейчас я — победительница, которая вернулась домой с деньгами и подарками. Все остальное потом.
  
Вечер превратился в праздник.
Мы разгружали гостинцы прямо в гостиной. Отрезы ситца, яркие, нарядные, для девок. Стеша, зардевшись, прижала к груди кусок пунцовой ткани — на сарафан к свадьбе лучше не придумаешь.