Последствия старых ошибок (СИ)

— Ну, а как там поживает наш… — начал эрцог. И осекся. И без того чёрные глаза лендслера показались ему окнами в непроглядный мрак. 
— Что? — спросил он. — Всё так плохо? Ну так вези его ко мне! 
Ленслер покачал головой: 
— Он в главном госпитале. Мне нужен серьёзный предлог, чтобы забрать его оттуда. 
Эрцог задумался и вдруг усмехнулся хищно, почти оскалился. 
— А ты выдай его, как военного преступника. Ноту я тебе напишу. Компромата у нас на него хватит на четыре рип–камеры. А я тебе уступлю за это что–нибудь мелкое. Хочешь, отдам под трибунал Пештока? 
Лендслер отрицательно качнул головой. 
— Освобожу дорогу на скопление Пьюмела? 
— Не слишком жирно? 
— Ну так мерзавец этот через месяц–другой сбежит. 
— Разгон займет минут 40, — сказал лендслер. — И плюс стыковка с госпиталем. 
— Через 40 минут нота Грегора будет у тебя на руках. Абэ, Колин. Да, чтобы ты был в курсе — Энсель больше всего мечтал именно о твоей голове! 
6. Кьясна, община эйнитов
Я улыбнулся, вспоминая, как выхаживал меня Домато. Поил с ложечки и охранял от химер. Куда бы я не выплывал из бреда, везде находил его водянистые глаза и длинную унылую физиономию. Верно, дух мой утомился блуждать, и лодка, в которой он плыл по реке смерти, просто не смогла найти берега, где бы не маячило лицо доктора. 
И воспаление прекратилось. Мне объяснили потом, что в имперском госпитале программу лечения выстроили неправильно, пытались подавить иммунитет, чтобы качественнее прооперировать, но это был не привычный им иммунитет, а тот зверский коктейль, который достался мне от эйнитов и алайцев. И началось отторжение организмом собственных клеток. Последствия я видел и сейчас: в тех местах на теле, где были язвы — остались глубокие шрамы. Их стимулировали и заращивали, но это была уже простая работа. Я быстро шёл на поправку, удивляясь этим жутким ямам по всему телу и слабости. 
Когда меня неделю назад доставили на Кьясну — я даже не мог встать. Дара к лечению подошла весьма экстравагантно. Сначала высказала всё, что думает по поводу тупоголовых идиотов, которые наделают детей, а сами бросаются топиться. А потом положила мне на живот малую. 
Мы оба обалдели — и я, и Пуговица. 
Она растопырила глазёнки и от изумления описалась. 
Я, кажется, как–то сдержался. 
Выдача моей персоны окончательно испортила репутацию Колина в среднем армейском звене. Там полагали, что нас с ним связывают более–менее дружеские отношения. Но Колин, не моргнув глазом, «продал» меня экзотианцам, чем вызвал бурю в стакане воды: ведь среднее звено ничего не решало в армаде. 
Я фыркнул. Вчера я уже был в состоянии просмотреть, что про всё это пишут. 
По версии экзотианских писак — на Тэрре случилась техногенная катастрофа, вызванная взрывом в лаборатории, где производили порошок живых кристаллов. В наши новостные линии — вообще почти ничего не попало. 
— Но как вы успели потом стартовать? — спросил я. Этого я сам не мог взять в толк. Экзотианские корабли должны были появиться минут через 5–10 после остановки купола. — Что–то ещё случилось непредвиденное? 
Дьюп пожал плечами. 
— Там не было ничего сложного. Просто не следовало торопиться. Мы выждали по максимуму и дали себя заметить только тогда, когда по моим расчетам из зоны Мэтью должны были выйти наши, якобы «спасательные» корабли. Расчет и немного везения, ничего больше. 
Что это было за везение я узнал потом от Роса. 
Оно было весьма наглое и дерзкое, это везение. Даже, как я понял, бессовестное. 
Обе наши шлюпки в лоб пошли на экзотианский резерв. Там засуетились и заподозрили подвох: не каждый брандер можно, например, расстреливать с такого маленького расстояния. 
А пока капитаны потели, размышляя, что предпринять, из прокола вышли шесть наших кораблей. Шлюпки метнулись к ним и, благодаря некоторому замешательству с обеих сторон, успели развить скорость и юркнуть в зону Метью. 
 
Экзотианцы тем временем запросили имперцев: ваши мол? Те сделали большие глаза: а разве не ваши? 
Командующему, видимо, не хотелось, чтобы нас опознали. Не важно — свои или чужие. 
Дьюп снова посмотрел в окно. 
— Ты кого–то ждёшь? — спросил я. 
— Пожалуй, — согласился он. — Только не все разговоры тебе пока полезны. Твоё дело — побольше спать. 
Я закрыл глаза. То, что смерть от избытка информации мне не грозит совершенно — было ясно как божий день. Но скажи, ожидание какой встречи могло заставить моего невозмутимого друга три раза подряд посмотреть в окно? 
  
История сорок четвертая. «Коварные маски сна»
 
1.Кьясна, община эйнитов
Приснилось ли мне что, или разбудил какой–то случайный звук, но я проснулся, и заснуть больше не мог. 
В комнате было не очень темно — за окном висела голубоватая луна Кьясны. Казалось, всё вокруг спит, но я кожей ощущал, что не всё! 
Встал, как–то оделся, не зажигая имеющегося на такой вот крайний случай электричества, вышел в тишину сонного двора. 
Было тепло и влажно, почти безветренно. Тени огромных листьев евгеники шевелились едва–едва. Кусты юкки качались основательнее — там шла бурная ночная жизнь зелёных кьючьи — маленьких насекомоядных птичек. 
Я прошел наискосок мимо общей спальни для юношей. Чуть поодаль стоял одинокий дом мастера войны, Эйчэ. Окна не светились, кроме, пожалуй, одного. Оно было ярче на самую малость, словно в глубине комнаты лежал газовый шар, которыми эйниты любят освещать вечером дома. Хозяин комнаты мог и спать, оставив на столе «подсветку», но я почему–то был уверен, что именно там меня и не хватает. 
В окно я постеснялся. Двери по здешним обычаям не запирались. Я миновал прихожую и застыл на пороге комнаты, у которой и дверей–то не было, лишь прозрачная занавеска. 
Кто–то, сидящий спиной к голубоватому квадрату окна, длинноволосый, в длинной одежде, курил кхару. Я не знал этого запаха, но тонкий голубой дым и длинные палочки для курения, сразу четыре, замысловато удерживаемые одной рукой — это я видел на голо. Кхара, харка, горькая — страшный наркотик с Джанги. Говорят, что его дым способен свести человека с ума буквально в пару минут. Курят кхару сумасшедшие или законченные наркоманы, которым уже ничего не страшно. 
Но я дышал голубоватым дымом, и со мною не происходило ничего более странного, чем ранее. И ступор прошёл. 
Я обвел глазами комнату. Тени медленно обрастали плотью. На столике справа действительно лежал едва светящийся шар. Рядом сидел Дьюп в разрезанной на груди рубахе, открывавшей могучую грудь, рукава рубахи были собраны выше локтя. Наверное, что–то тайское? Проводящих в комнате было с полдюжины, они расположились тесной группкой в правом углу. Куривший чуть улыбнулся, в одежде проступила синева, и я узнал Ньиго. Мы встретились глазами. Я покачнулся от неожиданной глубины контакта и едва не упал. Косяк выдержал, но занавеска осталось у меня в кулаке. 
«Усадите его уже», — услышал я, но не словами, а внутри себя. 
Колин встал, посадил меня на свое место, а сам прислонился к стене. 
Теперь, обретя устойчивое положение, я ещё раз пересчитал присутствующих: Ньиго у окна, Айяна, старший из проводящих, Сайем, очень пожилой и бумажно–ветхий, Эйчэ, мастер войны, Нискья, Спящая, тоже своего рода титул, матушка Датари, Колин, и… 
 
И кто? 
Я понял, что это — человек, который заговорил у меня в голове. 
Он сидел в левом дальнем углу, одет был во что–то белое. Лицо его не существовало в стадии покоя. Черты изменялись, текли, словно я смотрел в воду или на огонь. И я не мог оторваться.