Хозяйка пряничной лавки

– Держи, держи вора! – донеслось сзади. Я повернулась в сторону, куда побежал толкнувший меня, но того и след простыл. Я даже не разглядела, кто это был.
– Ищи ветра в поле, – фыркнула тетка. – А мужик – дурак. Все знают, что деревенщины деньги в шапке держат. Теперь и без денег, и без шапки по морозу.
Я хотела ответить, что виноват всегда преступник, а не пострадавший, но тетка уже переключила внимание на щуплого мужичонку, который с невероятной скоростью крутил на дощечке три карты.
  
– Красную даму ищи! Угадай – полтина твоя! Подходи, не робей!
– Пойдем, – сказала я тетке. – Жулье – оно и есть жулье.
Очень хотелось дернуть ее за рукав, но обе руки были заняты.
– Погоди.
Какой-то парень в овчинном тулупе, азартно блестя глазами, ткнул пальцем в одну из карт. Мужичонка с ухмылкой перевернул, показав червонную даму.
– Угадал, глазастый!
– А ты говоришь, жулье! – сказала тетка.
Вытянув шею, она следила, как монета переходит от мужичонки к парню.
– Пошли. В твоем-то возрасте пора знать, что дармовой сыр только в мышеловке.
Развод старый как мир – либо выигрывает подсадной, либо простофиле дают выиграть немного, провоцируя на крупную ставку. Давненько я такого не видела.
– Или я одна домой пойду.
– Ключи-то у меня.
Все же она двинулась за мной, ворча:
– Вумная больно, ну чисто вутка. Что с мужем не жилось, раз такая вумная.
Я закатила глаза и напомнила себе, что молчание – золото.
Наконец, с тремя тяжеленными корзинами, мы выбрались из рыночной толпы и поплелись по улице.
Утренние сумерки еще не рассеялись до конца, хотя фонари уже погасили. Люди на улице стали выглядеть ухоженней, «чище». Исчезли золотари и водоносы. Да и разносчиков чая и сбитня с самоварами стало куда меньше. Появились мальчишки в шинелях. Кого-то сопровождали женщины – те двигались чинно и не торопясь. Те, кто постарше, шли группками, перебрасываясь снежками. Куда-то спешили молодые люди в тулупах и картузах. Трусили, ссутулившись, взрослые в форменных шинелях, холодных даже на вид. Другие – в добротных – шли неспешно и с достоинством.
Женщины, кроме тех, что сопровождали гимназистов, почти все были с корзинами. Я в своем богатом полушубке рядом с ними выглядела белой вороной. Пожалуй, тетка в чем-то права. Продать не продать, но каждый день в таком наряде бегать не стоит. Куда больше он бы подошел дамам, катившим в изящных санях, запряженных красивыми лошадьми. При их появлении теперь кланялись не все – и я не стала, хоть тетка и фыркнула.
Из дверей той самой булочной, которая открыла мне мою неграмотность, сейчас доносился такой аромат, что я невольно замедлила шаг. Тетка тоже шумно вдохнула воздух.
– Зайдем. Постояльцу сдобы купим.
Внутри оказалось жарко, чисто и пахло так густо, что казалось, сам воздух можно резать ножом и есть. На деревянных лотках возвышались горы румяных булочек, витых кренделей и пышных саек. Тетка, позабыв о рыночной экономии, ткнула пальцем в самые аппетитные сдобные улитки, посыпанные чем-то похожим на корицу с сахаром.
– Вот этих полдюжины.
– Да ты никак кутить собралась, Анисья? – улыбнулся булочник.
– Постояльцу. Не абы кто – дворянин из самого Ильин-града! А суровый какой, как посмотрит – так внутри все смерзается.
А еще надменный и капризный. Но тетка говорила о нем с таким восхищением в голосе, словно ее почтил постоем недостижимый идеал.
Пытаясь отвлечься от ее болтовни, я начала разглядывать пряники, аккуратно разложенные на отдельном подносе. Настоящие, медовые, судя по запаху. Ржаные отдельно, белые отдельно. На иных виднелась даже сахарная глазурь, подчеркивающая тисненые узоры: цветы, диковинные растения, кони и птицы.
– Ладно уж, сластена, – проворчала тетка. Обернулась к булочнику. – Положи вон тот, ржаной, с птицей.
Я благодарно улыбнулась ей.
Тетка полезла под полушубок, пошарила рукой раз, другой. Лицо ее стало сначала удивленным, потом растерянным, а затем и вовсе испуганным.
– Где же он… тут же был…
Она поставила на пол корзину и лихорадочно захлопала себя по бокам.
– Украли! – наконец выдохнула она, и в голосе ее зазвенели слезы. – Ох, батюшки, кошель-то мой… На рынке украли!
Я прикрыла глаза. Украли. Не у меня, «кулемы», а у нее.
– Сколько там было? – сдержанно поинтересовалась я.
– Два отруба оставалось! Все, что постоялец на неделю вперед заплатил!
А сколько он, интересно, всего заплатил? Впрочем, сейчас не время.
Булочник меж тем уже убирал товар с прилавка.
– Парамон, сделай милость, запиши в долг! – залебезила тетка. – Отдам, непременно отдам!
– В долг не дам, Анисья, – ответил тот, не глядя на нас. – Ты с того месяца еще должна. А отдавать кто будет, Пушкин?
Я вздрогнула. Ах, нет, ослышалась.
– Кошкин, купец первой гильдии? – говорил булочник. – Привыкла у зятя на всем готовом…
Вот, значит, как звали батюшку. Не став дослушивать, я взяла в одну руку обе корзины, другой ухватила тетку за локоть и выволокла на улицу.
Тут же пришлось остановиться, чтобы взять ношу поудобнее. Тетка тоже остановилась. Похоже, приготовилась к спектаклю.
– Украли, люди добрые, на рынке кошелек украли! Когда только успели, тати проклятые!
– Когда ты на жуликов пялилась, – не удержалась я.
– А ты молчи, задним умом все крепки! Могла бы и предупредить, а то и глаза раскрыть пошире, глядишь, и заметила бы вора!
Очень хотелось огрызнуться, но это было глупо. Теперь неважно, кто виноват. Важно, что до конца недели дохода…
– А сколько у нас всего? – прервала я поток причитаний и ругани.
– Чего?
– Денег сколько осталось? До следующей оплаты? Ты, надеюсь, не все, что у нас есть, на рынок потащила?
– Что я, по-твоему, совсем дура, что ли! – возмутилась она.
– Сколько? – переспросила я.
– Сколько есть, все наши. Нашла о чем на улице трепать!
– Ясно. – Я поставила на снег корзинки, чтобы перехватить их половчее. Плечи отваливались, пальцы тоже. – Мы идем домой. Ты садишься и пишешь…
– Чаво?
Тьфу ты!
– Садишься и вспоминаешь все наши долги. Кому, чего и сколько. Потом ты пересчитываешь оставшиеся у нас деньги, а я в это время делаю ревизию продуктов.
– Дашка, что ты несешь?
– Проверяю все закрома у нас в доме. Кухню я уже осмотрела. Погреб, первый этаж…
– Так из лавки все повыносили, когда имущество в пользу казны забрали.
Лавка, значит. Тогда тем более надо проверить.
– Может, и повыносили, может, нет. А потом, когда я буду знать, что у нас есть, сядем и подумаем, как нам прожить неделю до следующих денег.
– А чего ты мне приказываешь? – снова взвилась тетка.
Я опять опустила корзины и обернулась к ней.
– А кто-то должен думать и приказывать. Сегодня весь день приказывала ты. Ты решала, куда зайти. Ты пялилась на мошенников. Ты…
– Ты меня еще куском хлеба попрекать начни!
– Куском хлеба попрекать не стану. Но если у тебя прямо сейчас есть план, как нам прожить без денег…
– Чё это «без»? Кой-чё есть.
– Если у тебя есть конкретный план, я готова его выслушать.
– На все воля Божия.
– Понятно. Но поскольку Он едва ли снизойдет до того, чтобы сообщить свою волю напрямую, придется на него надеяться, а самим не плошать. Бери корзину, пошли домой. Нечего народ развлекать пустыми ссорами.
Она заворчала, но все же подхватила корзину.
– Хотя погоди, – опомнилась я. – Чтобы потом снова в лавку не бегать. Дома остались бумага и чернила?
– А на что они? Кто писать-то будет? Кто?
Я не выдержала – застонала вслух.
– Конь в пальто! Батюшка все дела тоже без единой записи вел, все в голове держал? И партнеры его тоже?
  
– Батюшка твой все записывал, памяти не доверял. Да только он на том свете. А тебе зачем?
Да сколько можно!
– Бумага и письменные принадлежности в доме остались? – повторила я, чтобы не завязнуть в бесконечном обсуждении «зачем» и «ума у тебя не хватит».