Птичьи певцы

Настала очередь десятого участника — последнего перед моим выходом на сцену. Он как две капли воды походил на второго, только был старше его на два года: брату Джонни Марселя восемнадцать, он тоже приехал из Ле-Кротуа. Подойдя к микрофону, он изображает шилохвость — утку, чье пение напоминает чирка-свистунка, которому подражал Джонни Марсель, но звучит чуть ниже. Увы, за целую минуту ему не удается издать ни звука… Он склонил голову набок, словно стремился стать отражением своего брата, и публика заскучала.
  
Вот и мой черед. Я настолько маленький, что работнику сцены приходится опустить микрофон. Я ничего не вижу: забавно, что тысяча человек смотрит на вас, но вы их не различаете. На удивление я не волнуюсь. Гораздо сложнее петь на природе, при высокой влажности, ветре и дожде, а здесь мы защищены. Разве есть на свете судья строже, чем сама птица? Я уже наловчился выступать перед публикой, регулярно демонстрируя свой талант на семейных праздниках или в кафе «Шюпин». Сунув большой и указательный пальцы в рот, я добился идеального равновесия между протяжностью звука и его громкостью, создав своеобразную щель, в которой аккуратно пристроился язык. Я вспомнил отцовские советы («Не торопись», «Выжди»), а самое главное — мысленно погрузился в атмосферу леса, где в пышных кронах царит птица в черном костюме. Дрозд всегда ждет ответа от своего собрата: после одной строфы в десять секунд он споет еще пять, а затем умолкнет на пять секунд, пока на мелодию не откликнутся. Пауза встраивается в его песню, обнажая глубину прозвучавших нот, которые резонируют в душе слушателя.
Я ощутил весенний ветерок, представил себя на ветви тополя, крепко вросшего в землю, и приступил к пению. Крошечная реверберация, изданная микрофоном, застала меня врасплох, но воображение оказалось сильнее: в мгновение ока на сцене появились деревья, лесной чернозем и опавшая до зимы листва, потревоженная легким дуновением, — все это воплотилось вокруг меня. За пять секунд паузы каждый зритель увидел этот пейзаж, и мы вошли рука об руку в храм красоты.
Все стало таким прозрачным. В зале повисла небывалая с начала конкурса тишина, явившаяся, словно дымка апрельского утра. С каждой новой фразой лес рос, уплотнялся, мелькали новые деревья и папоротники. Добро пожаловать в мой мир, поддайтесь очаровательному пению этой птицы, способной рисовать картины. Чувствуя поддержку в умолкшей публике, я осмелился на движения черного дрозда: отдалялся от микрофона, качался слева направо, придавал звуку объем, импровизируя леденящий сигнал к побегу. На глазах у зрителей рождалась история: все замерли, став свидетелями глубокого отчаяния, будто внезапно поняли смысл того, что говорила птица. Черпая воспоминания в сокровищнице коллективной памяти, мы все вдруг овладели вселенским языком и перешли границу, разделяющую людей и животных.
Предположив, что две минуты подошли к концу, я остановился сам. Пьер Бонт впервые забыл засечь время. Как только я отошел от микрофона, тишина вдруг наполнилась звуками: шепот зрителей подбирался к моим ногам, обнажая всеобщую потребность обменяться мнениями о пережитом опыте с соседом.
Когда я вернулся со сцены, Жан взглянул мне прямо в глаза, подмигнул и похлопал по плечу, словно поздравляя. Вскоре наступила его очередь. Как только он появился в свете софитов, зрители снова зашептали: Жан еще не приступил к выступлению, но его уже узнавали. Он обзавелся особой репутацией: популярность сопровождала его весь вечер. Никто не знал ни его имени, ни фамилии, но все прозвали его Белой Чайкой, что было грубой ошибкой, поскольку чайка Жана — серебристая.
Оказавшись у микрофона, он выждал несколько секунд, пока воцарится тишина. Стоило ему слегка приподнять руки, как у меня побежали мурашки: со своего места я видел, что по залу словно вихрь промчался. Лишь в тот момент я понял: перед тем как приступить к подражанию своей главной птице, Жан призывает северные ветра, которые сопровождают полет чаек с наступлением ночи. Он представил себя пернатым, дождался подходящего для взлета порыва — и запел. Руки раскинулись в стороны: первый крик, рожденный глубоко в животе, пронзил театр Абвиля. Каждый звук нацелился на сердце зрителя, будто стрела. Тишина. Жан парил у микрофона, расправив крылья, и очередной вопль прозвучал ударом грома. Он решил поиграть с ветром: жаловался, успокаивался, время от времени опускал руки, но по-прежнему летел над нами.
Когда-то я был сражен этим перевоплощением на нашей кухне, но я никогда не видел своими глазами все представление с дополнительными элементами. Совершенство звука переносило нас к суровым северным бурям. Жан подражал птице, кричащей в полете, и повторяющиеся у микрофона вопли твердили нам следовать за ним. Там было все: дождь, гроза, борьба, волнение, надежда, штиль. Вдруг одинокий солнечный луч пробился сквозь снежные тучи и коснулся нахмуренных волн, в мгновение ока успокоив их. Жан отступил и вернулся со сцены. Зрители встали и зааплодировали все как один. Пьер Бонт не мог ничего поделать: публика решила наградить овациями ребенка-шамана, способного призвать далеких морских духов. Меня глубоко тронул этот внезапный порыв: я радовался, что Жан счастлив в своей стихии на Фестивале птиц.
Конкурс продолжался, но все уже было ясно, и двое оставшихся конкурсантов не могли никак повлиять на ситуацию: тем вечером земля сошлась в битве с морем, под небом Абвиля мой лес противостоял северной буре. Пьер Бонт объявил о завершении состязания и пригласил всех на антракт, пока жюри принимает решение. Я хотел как можно скорее встретиться с родителями, но мне не удавалось к ним пробраться: многие зрители задерживали меня и утверждали, что я победил. В толпе я наткнулся на Жана, и он с улыбкой сказал, что все говорят, будто победил он. Даже не знаю, чему верить… Опустив голову, я пробивался сквозь людей, надеясь добраться до семьи. Наконец я увидел маму. Она кивнула в мою сторону, поздравила с выступлением и предложила подняться на балкон, куда отец с братом отправились за напитками.
Сидя на высоком барном стуле и навалившись на стойку, брат потягивал содовую. Рядом стоял отец с бокалом вина. Вокруг них собралось много незнакомых мне людей. В тот момент, когда я похлопал брата по плечу, кто-то потащил меня за руку: отец хотел любой ценой представить меня всем своим друзьям в тот вечер. Я снова оказался среди незнакомцев под лавиной вопросов, внимательных взглядов и попыток разузнать, не прячу ли я что-то ворту…
— Он выступил великолепно! Браво! С чего ты начал?
Какая-то женщина подхватила:
— Кто тебя научил? Невероятно!
Кто-то добавил:
— Мне показалось, будто я у себя в саду!
Я не успевал отвечать. Отец брал все объяснения на себя и хвалился, что сегодня я показал только малую долю своих способностей и могу изображать гораздо больше видов. Толпа вокруг росла на глазах, я оказался главной диковинкой антракта, пока одна из женщин не произнесла, разглядывая меня, словно игрушку:
— Какой милашка! Но чайка просто превосходна, — добавила она и повернулась спиной.
Все затараторили наперебой, соглашаясь, что чайка тоже получилась невероятной. Отец положил конец спорам, заявив, что Жан регулярно ходит к нему домой и он обучает обоих детей-птиц. Публика завороженно его слушала, каждый строил свои прогнозы, но одно стало ясно: победителем будет либо Жан, либо я.
Пронзительный звон оглушил меня — антракт закончился. Я изо всех сил старался поспевать за отцом и братом. Вдруг какой-то старик, сидевший на банкетке, позвал моего отца:
  
— Эй! Малец Расс!
Тот остановился и поздоровался. Старик воспользовался моментом, схватил меня за руку, уставился в лицо своими невероятно голубыми глазами, будто пытался заглянуть прямо в душу, и бросил:
— Х’рошо свистишь, малец, тока куда тебе до моего братца Зорро!
Я узнал голос старика из кафе «Шюпин»… И вздрогнул. Он хотел спровоцировать меня, поскольку я осмелился бросить вызов богу — его брату Зорро. Чувствуя себя неловко, отец потащил меня в сторону, поторопил догнать маму и занять место в зале. Глаза старика заворожили меня, как и его низкий суровый голос. Но что еще за Зорро, живущий под покровом тайны и маски, как того требует легенда? Мысль о дуэли породила в моем воображении мрачные картины: мое тело пронзает шпага рыцаря в маске, который хохочет во весь голос, сидя верхом на своем Торнадо. Поверить не могу, что он существует на самом деле, но перемены в отцовском настроении не предвещают ничего хорошего.