Птичьи певцы

— Да не знаю я, просто вот так: суешь пальцы в рот и дуешь!
Все смеялись, услышав мою простодушную реплику.
Жизнь в коллеже изменилась, некоторые ученики останавливали меня и просили изобразить дрозда или свиязь. Другие поздравляли с победой или откровенно пялились, словно я был ненастоящий. Однако, лишь столкнувшись с широкоплечим громилой, недавно переехавшим из Ле-Трепора, и едва не подравшись с ним, я уяснил масштабы своей популярности…
  
Над моим братом издевались, и он уже в третий раз приходил ко мне жаловаться, потому что новичок не давал ему прохода и избивал своими кулачищами во дворе. Нам не повезло: виновника никто не знал, но все опасались, поскольку его отец, прежде чем стать рыбаком, был чемпионом по боксу.
Пятнадцатилетний хулиган ростом в метр восемьдесят всегда стоял на одном и том же месте в коллеже — у широкой решетки на выходе, словно готовясь в любую минуту удрать от опасности или за кем-то погнаться. Я оказался в тупике: требовалось действовать, так как на кону была моя честь старшего брата.
Тогда я решил защитить младшего, противостоять сыну боксера из Ле-Трепора и приготовился к смерти на школьном дворе.
На перемене, недолго думая, я подошел к нему и заговорил первым:
— Привет! Похоже, ты обижаешь моего брата?
Он стоял спиной ко мне и, не оборачиваясь, проронил:
— А тебе что, завидно?
Я изо всех сил думал о Клинте Иствуде в «Списке смертников», но ситуация не предвещала ничего хорошего. Слова оказались быстрее мысли:
— Два раза повторять не буду: прекращай это!
Не успел я договорить, как у меня под носом просвистела струя воздуха… Удар прошел мимо, но настолько быстро, что я удивился, что до сих пор стою на ногах.
В мгновение ока вокруг собралась толпа учащихся. Словно слетевшиеся на падаль стервятники, они хором кричали:
— Драка! Драка! Драка!
Один из них решил меня подбодрить и назвал по имени:
— Давай, Джонни!
Вдруг громила замер:
— Тебя зовут… Джонни?
Он схватил меня за плечи и приобнял. Я растерялся. Он сжал меня так сильно, что я едва мог дышать. Выяснилось, что он племянник одного из участников прошлогоднего Фестиваля птиц. И теперь он вопил на весь коллеж:
— Это Джонни Расс, это Джонни Расс! Соловей, дрозд, разве вы не знаете? Невероятный парень!
Тут он поинтересовался, кто мой брат. Немедленно собралась целая процессия: толпа пошла вслед за нами, и мы все отправились на поиски моего младшего брата. Когда наконец мы его нашли, громила во всеуслышание извинился и пообещал нас защищать. Он признался, что, если бы тот первый удар пришелся прямо в цель, отец задал бы ему крепкую трепку дома… В глазах его семейства я был самым удивительным подражателем птицам — даже сильнее самого Зорро.
Так Джоан стал нашей надежной медицинской страховкой в школьных джунглях. До выпускных экзаменов каждый выигранный конкурс усиливал эту волну популярности и преображал мое окружение. Кульминацией славы стал момент, когда директор решил пригласить меня к микрофону в спортзале, набитом учениками. После трех официальных писем, отправленных моей семье, мне пришлось согласиться. Нельзя отказывать директору коллежа из бухты Соммы.
  
Обыкновенная пустельга
 
 
Первое сентября последнего года в коллеже совпало с небольшой революцией, случившейся в нашем семейном укладе. Я переселился в мансардную комнатушку над учебным заведением в Амьене. Какая тоска! Я скучаю по природе, своим курицам, уткам — прежде всего по птицам. До интерната я никогда не ощущал хода времени, однако здесь оно внезапно остановилось. В классе я смотрел, как медленно ползут секунды. На уроках французского учитель задал прочесть «Змею в кулаке» Базена. Выделил на это месяц. Я изучил книгу раз, два, три, четыре… С шестнадцати сорока пяти до двадцати двух тридцати заняться больше нечем. Я мог цитировать этот роман наизусть… Я постепенно впитал повествование, строчка за строчкой, по примеру того, как гусенок запоминает путь миграции. До половой зрелости, которая наступает в три года, птица следует за опытными взрослыми особями.
После контрольной всему классу раздали работы. Своей я так и не увидел: меня вызвали к директору из-за жульничества. Все детали указывали на то, что я списывал из книги на проверочной. Оставили на три часа после уроков. Я возненавидел французский…
К счастью, в коллеже преподавал месье Нозаль, учитель естествознания. В первый же день, едва добравшись до его класса на верхнем этаже школы, я почувствовал хорошо знакомый мне запах гумуса и перьев. Толкаясь, ученики устроились за белыми высокими партами для научных опытов. Учителя не было. Мы ждали. Хлопнула дверь, и повисла тревожная тишина. Вдруг у меня за спиной послышался звон бубенчиков, а над головой, слегка коснувшись лица кончиком крыла, пролетела самка обыкновенной пустельги — самцов отличает серый хвост. Птица на всей скорости ринулась к доске. В тот момент, когда я уже приготовился к ужасному хрусту сломленного о преграду позвоночника, она вдруг развернулась, снова пересекла класс от первого до последнего ряда и уселась на руке невысокого мужчины в очках и белом халате, вооружившегося перчаткой для соколиной охоты.
Первый урок — обыкновенная пустельга. Я глазам своим не верил. С тех пор я ждал утра четверга с умопомрачительным нетерпением. Что бы я ни отвечал, мои контрольные систематически оценивались на «отлично» и сопровождались комментарием «Прекрасная работа». Я благодарен одноклассникам за то, что два часа в неделю занимал место любимого птенца, а они не обижались. После занятий я часами просиживал в кабинете месье Нозаля, который показывал мне диапозитивы с разнообразными оленями, дятлами и змеями. Вместе с супругой и Лораном, его другом-орнитологом, он организовал для меня экскурсию в окрестностях Амьена для наблюдения за птицами. Он даже записал меня на орнитологическое путешествие в дельту Дуная. Однако до той поездки требовалось пережить целую зиму в интернате…
Я выполнял все домашние задания в четверг вечером, чтобы с пятницы до понедельника не возвращаться к тетрадкам, а целиком и полностью наслаждаться деревенской жизнью в Арресте, где меня ждало столько дел… Я мчался вдоль Аваласса к своим птицам и сезонным работам на ферме.
В интернате учащиеся разных классов смешивались между собой: от четвероклассников до выпускников. У нас, учеников средней школы, было меньше домашних заданий, и по вечерам мы скучали в спальнях. Одни незамедлительно засыпали, другие, к которым принадлежал и я, долгими часами смотрели в окно. Однажды ночной смотритель, относившийся ко мне с симпатией, разрешил мне выйти из комнаты и послушать птичье пение. На все про все полчаса — и ни минутой больше. Я тихонько спустился в темноте: сначала по крохотной деревянной лесенке, ведущей из мансарды, где я жил, затем — по двум широким лестницам из черно-белого гранита с ледяными стальными перилами. Обыкновенно я боялся этого здания, но в тот момент страх на удивление улетучился, как только я толкнул дверь и оставил ее распахнутой из соображений безопасности. Во дворе коллежа мне открылась ночь. Я спрятался у ствола липы, выискивая секреты пары серых неясытей, которые гнездятся в самых высоких деревьях парка. Вот уже несколько недель я слышал их, но мои окна выходили не на ту сторону: из них открывался вид на «Мериленд»!
Звучит экзотично, но это всего лишь название бара, расположенного напротив коллежа…
  
Я прождал двадцать минут, сидя под деревом, и уже начал проклинать себя за то, что не оделся потеплее в декабре. В горле запершило. Однако в тот вечер я столкнулся с другой совой… Кто только что вышел из квартиры господина аббата? Ого, да это же учительница, которая ведет у нас последние занятия по пятницам!
— Добрый вечер, мадам!
— Э-э-э, добрый вечер…
Эта случайная встреча — просто дар божий… В следующую пятницу я как бы невзначай спросил разрешения уйти с урока на шесть минут раньше, чтобы успеть на поезд в семнадцать ноль четыре. Как и предполагалось, преподавательница согласилась. Больше не придется ждать поезда в восемнадцать двенадцать! Однако последний час занятия показался мне вечностью. Я украдкой поглядывал на церковные часы в окно: шестнадцать пятьдесят три… четыре… Вперед!