Птичьи певцы
По-прежнему устроившись на лестнице, я с нетерпением жду первого урока. Я уже слышал, абсолютно случайно, как отец свистит черным дроздом или куликом из бухты Соммы. Его мастерство далеко от совершенства, как и ответная реакция птиц: техника состоит исключительно из свиста через плотно сжатые губы — банальный присвист, который может издать кто угодно. Отец попросил Жана посвистеть. Тот глубоко вдохнул, намереваясь издать звук. Ничего. Я поражен: ни звука, ни шепотка, ни вибрации не исходит из несчастных губ, хотя он уже покраснел от натуги. Даже отец с его архаичной техникой выглядит великим певцом на фоне бедного Жана, отчаявшегося от бесплодных усилий. Конечно, серебристая чайка не певчая птица — она кричит и даже мяукает, откуда точное прозвище Жана… Его чайка божественно голосит, но свистун из него скверный — ни воробьинообразных, ни куликов тут не дождешься. Жан немеет, когда надо щебетать.
Увидев это, отец воодушевился и приступил к одной из самых удачных имитаций пения большого кроншнепа: послышалась длинная мелодичная фраза с вибрациями и покатыми нотками. Кроншнеп относится к прекраснейшим морским певцам: его легко подозвать, уверенно отвечая и приглашая к диалогу. Уловив свист, он приближается в поисках собрата и устраивается в нескольких метрах. Непугливый, общительный, любопытный и едва обращающий внимание на качество призывающего звука, он обладает уникальным чувством такта, отчего мой одураченный отец принимает себя за лучшего подражателя большому кроншнепу в мире. Заметив восхищение Жана, который полагал, будто стал свидетелем подвига, отец продолжил спектакль. Широко распахнув глаза, Жан напрасно пытался повторять за ним. Ничего не получалось. Тогда он заговорил:
— Вот я хочу уметь точно так же. Как вы это делаете?
Отец нанес неожиданный удар:
— Если не умеешь свистеть, то пыжиться бесполезно, — и предложил Жану потренироваться дома и не возвращаться, пока не удастся издать хотя бы один звук.
* * *Прошло целых две недели, прежде чем Мяукальщик вернулся. По-прежнему в резиновых сапогах и с неиссякаемой мотивацией. В тот вечер среды отец встретил его весьма холодно, поскольку мы собирались смотреть матч Лиги чемпионов, в котором играл марсельский «Олимпик».
— Уже выучился свистеть? — бросил он ему, не поздоровавшись и не глядя.
Почувствовав, что его визит некстати, Жан колебался:
— Пожалуй, я пойду, полагаю, момент не самый подходящий.
Однако с места он не двинулся и стоял как вкопанный рядом с отцом, словно вынуждая выгнать его прочь. Прошла минута, и тут отец сдался:
— Ну, давай! Показывай!
Словно лодырь, смущающийся перед учителем, Жан приступил к делу, сжав губы и уставившись в даль. Он настолько сосредоточился, что казалось, будто каждый его вдох мог стать последним. Первая попытка останется в анналах посредственности: мой слегка оглохший отец ее даже не расслышал. Однако следующая тихая нотка донеслась до меня, сидевшего наверху лестницы. Во второй раз она раздалась снова, более ясная и ощутимая, хоть и пораженная присвистом-паразитом, но Жан точно свистнул — я был уверен. Отец скрипнул стулом, встал и попросил Жана удержать ноту подольше. Целый час отец проявлял такое терпение, какое я раньше за ним не замечал, и стремился стабилизировать изданный звук, в то время как Жан пытался его усилить. Тот едва уловимый свист, словно луч света, пробивающийся сквозь трещину в стене, рос и расчищал путь второй ноте, более высокой. Как только она прорывалась, Жан тут же умолкал, будто вся радость встречи с новым звуком состояла в его редкости и неуловимости. Однако я отчетливо услышал две разные ноты, и эти первые попытки были гораздо прекраснее, чем свист отца по старинной методике.
Гимн Лиги чемпионов положил конец уроку. Отец удивился тому, как быстро пролетело время, и вышел из кухни. Распахнув входную дверь, он поторопил Жана уйти, поскольку ни за что в жизни не собирался пропустить начало матча с Жан-Пьером Папеном и Крисом Уодцлом…
На следующий день в тот же час в дверь снова постучали. Отец устало поднялся и побрел к входу бормоча:
— Да шт’за, кого еще там принесло…
Открыл — никого. Растерявшись, он переступил порог и увидел Жана в саду под сливовым деревом. Закинув голову, тот глядел в небо. Отец раздраженно бросил ему:
— Э, пацан, ты ш’то тут посеял?
Не двигаясь с места, Жан прошептал как можно тише:
— Ничего, я пытаюсь петь как большая синица. Кажется, она отвечает и приближается, вон там!
— Дурила! Ш’тица не ответит, ты орешь слишком высоко.
Уверенный в своем суждении, отец вернулся в дом. Я стоял за его спиной все это время и решил тайком понаблюдать за Жаном. Его молчаливый силуэт проступал в причудливых тенях заходящего солнца. Я видел, как Жан изо всех сил тянулся к пташке и подзывал ее в надежде завязать диалог. Полагая, будто я слышу только синицу и ее пение для обозначения территории, я побрел к входной двери, как вдруг уловил необычный звук: две основные ноты синицы-самца превратились в припев из трех нот. Сама песня стала насыщеннее и гораздо мощнее. Теперь пели две синицы. Я обернулся и заметил, что Жан наладил контакт с самцом, порхающим с ветки на ветку и оказавшимся всего в нескольких сантиметрах от головы мальчика. Лишь тонкая прослойка воздуха разделяла ребенка и птицу. Невидимая нить связывала двух абсолютно разных существ. Очаровавшись этой сценой, я забыл, что хотел высмотреть вторую синицу, как вдруг до меня дошло: ею был Жан. Воспользовавшись неизвестной мне техникой свиста, он едва уловимо, тайком шептал птице слова, никак не двигая губами и поразительно подражая воробьинообразным, чей щебет не всегда доступен человеческому слуху. Жан расстался с родным языком, чтобы выучиться новому и вступить в другой мир.
За все свои визиты он ни разу не продемонстрировал эту технику: может, из страха провала или стыда, а может, потому что подобный свист не относится к мощным птичьим распевам из бухты Соммы, что правда. Прибрежные виды вроде куликов и утиных сильно кричат, и это связано с поразительной дальностью их полетов. В бурю или туманную ночь они способны найти друг друга, полагаясь исключительно на позывы. Они могут общаться между собой через несколько сотен метров, иногда — километры, и все пространство заполняется множеством помех: ветра, дожди, плеск волн… Однако своим спокойным утонченным свистом Жан словно пытался вернуть достоинство садовым птицам. Он растворялся в воздухе из уважения к синице.
Я вернулся к входной двери, изо всех сил стараясь не выдать себя, после чего решил обойти дом. Добравшись до поворота, я столкнулся с Жаном. В его глазах была та же степень удивления, что и в моих. Мы замерли друг напротив друга, охваченные смесью соревновательного духа и взаимного уважения. Жан сверлил меня взглядом, который я выдержал не моргнув. Когда две птицы встречаются, они не говорят ни слова, но все понятно по весу повисшей тишины. Вдруг на всю улицу раздался пронзительный вопль:
— Джонни-и-и!
Взволновавшись, что меня нет дома в поздний час, мама призывала к порядку. Жан пошел за мной, и на кухне начался новый птичий урок. Я поднялся наверх и занял свой наблюдательный пункт на своеобразной детской жердочке в двух ступеньках от второго этажа.
В тот день урок был посвящен пению и конкретике. Жану уже удавалось удерживать свистящие ноты, которые казались такими хрупкими ранее. Похоже, он тренировался день и ночь. Отец объяснял: чтобы изобразить «ш’корлю» — большого кроншнепа, — нужно сперва издать трель, служащую зачином всей песне, — нечто похожее на дятловую барабанную дробь, — и только потом можно переходить на протяжную ноту. Звук похож на раскатистое «р», исходящее из глубины горла: методика состоит в том, чтобы комбинировать это горловое «р» с продолжительной, протяжной свистящей нотой. Однако, как только кажется, что Жан добрался до нужного раскатистого звука, его голос срывается и обнажает детские интонации. Я слышу его новорожденные «арррррё» и умираю со смеху у себя в укрытии. Жан не сдается и продолжает: пытается пятнадцать раз, тридцать, пятьдесят. Обычно терпеливая мама устало вздыхает, и отец предлагает перейти к следующему этапу.