Спасите, меня держат в тюряге (ЛП)

– Я завязал с этим, сэр, – сказал я. – Мне потребовалось время, чтобы остановиться. Но теперь с приколами покончено.
– Да. Хмм. – Тук-тук.
Выходит, я выкрутился? Вне подозрений? Я осознал, что наклонился над столом начальника так низко, что чуть не падаю на него. Нет-нет, не надо так. Я отстранился, переступил с ноги на ногу и замер в ожидании.
Тук-тук.
  
Гадмор вздохнул и прищурился, разглядывая моё лицо.
– Хотел бы я знать, – произнёс он, – почему ты так упорно отрицаешь именно эту проделку.
– Потому что я и правда не делал этого, сэр, – ответил я. – Честное слово не делал. Я бы признался, если б сделал.
– Возможно, – сказал начальник тюрьмы, – вопреки всем доводам, ты говоришь правду.
Надежда ширококрылой птицей взмыла внутри меня над горными хребтами сомнений и отчаяния.
– Но…
Птица содрогнулась, уронив несколько перьев. Неужели зенитный огонь прямо по курсу?
– Я всё ещё не до конца убеждён, – сказал начальник. – К тому же, остаётся вопрос о твоём вспыльчивом поведении тем утром.
– Сэр, я искренне…
– Да, уверен, что это так. Теперь, после твоей небольшой беседы с доктором Стейнером я лучше понимаю, что к чему.
– Да, сэр.
– Однако, что было – то было. – Тук-тук. – Я скажу, как мы поступим, Кюнт.
Я снова подался вперёд, почти не обратив внимание на правильное произношение моей фамилии.
– Сэр?
– Вижу, у тебя нет соседа по камере, – сказал Гадмор. – Я поселю с тобой человека, который, надеюсь, станет для тебя хорошим примером. Его зовут Батлер, и…
– Энди Батлер, сэр? – переспросил я, указав в окно на сад, теперь укрытый снежным покрывалом. – Садовник?
– Верно, – ответил он. – Ты его знаешь?
– Нас познакомил мой бывший сокамерник, Питер Корс.
– Хорошо, – сказал начальник тюрьмы. – Энди Батлер довольно долгое время пребывает в этом учреждении. Он знаком с тонкостями местной жизни лучше, чем большинство других заключённых. Слушай его, наблюдай за ним, бери с него пример – и твои дела пойдут на лад, Кюнт, поверь мне.
– Да, сэр, – ответил я. – Спасибо, сэр.
Сосед по камере – это не так уж плохо. Энди Батлер – славный старикан, с ним не будет проблем.
– И ещё кое-что, – продолжил начальник, и я понял, что птица надежды поторопилась со взлётом, а новый сокамерник – не самая худшая новость за день. – Чтобы ты в полной мере ощутил преимущества соседства с Батлером, я решил на две недели лишить тебя привилегий. Это означает, что ты не будешь работать в спортзале и пользоваться правом свободно передвигаться по территории тюрьмы, которое обычно даётся назначенным на работу.
Две недели. Все рождественские и новогодние праздники. Лишь позже я осознал, что сквозь эту тучу проглядывают солнечные лучи – за эти две недели я спокойно пропущу вторую попытку ограбления банка. Но две недели без Мариан, без доступа ко всему внешнему миру…
Ну, что ж. Две недели – не вечность. Я смогу их пережить.
– Да, сэр, – сказал я. Затем, поражённый жуткой мыслью, уточнил: – А по прошествии двух недель я смогу вернуться в спортзал, сэр?
– Посмотрим в своё время, – сказал Гадмор.
Птица надежды упала замертво. Тяжёлая и холодная – она шлёпнулась в яму моего желудка.
– Да, сэр, – выдавил я.
– Хорошо, Кюнт, – сказал начальник. – Это всё. – Он занёс руку, чтоб бросить моё личное дело в лоток для исходящих документов.
– Сэр! – воскликнул я, ощутив внезапный непреодолимый порыв.
Рука Гадмора, держащая папку с личным делом, замерла, он взглянул на меня с лёгким раздражением.
– Да?
– Сэр, я… – я пытался подобрать нужные слова, чтобы донести свою мысль. – Есть люди, над которыми я подшучивал, когда появился здесь. И если они узнают, что это был я, сэр – не знаю, что они со мной сделают.
– Тебе следовало подумать об этом раньше, – сказал он без всякого сочувствия.
– Тогда я ещё находился под властью своего навязчивого состояния, сэр, – объяснил я. – Но сейчас всё позади, я исправился, вы это обязательно увидите. Но если другие заключённые узнают обо мне и о том, что я творил, некоторые из них могут зайти так далеко, что просто убьют меня.
Этим я привлёк его внимание. Гадмор положил папку, но не в лоток для исходящих.
– Хмм, – протянул он.
– Сэр, если бы вы могли не упоминать за что именно я наказан – то есть про надпись на крыше – обещаю, вы не пожалеете, – сказал я.
Он прищурился.
– О чём ты говоришь?
– О причине наказания, – пояснил я. – Что, если вы скажете, мол, это просто неподчинение, без подробностей. К тому же я этого не делал. И если бы вы могли опустить упоминание об этом… – я замолк, исчерпав аргументы.
– Понимаю, – сказал начальник и задумался столь глубоко, что даже перестал барабанить пальцами. Через некоторое время он принял решение и кивнул. – Это обоснованная просьба, если ты и правда прекратил свои розыгрыши.
– О, я прекратил, сэр!
– Тогда я не стану об этом упоминать, – сказал он. – По крайней мере в течение следующих двух недель.
– Спасибо вам, сэр, – сказал я. – Э-э…
– Да? Что-то ещё?
Я не был уверен, насколько он осведомлён о возможностях сообщества трасти.
– Сэр, это касается трасти из числа заключённых, работающих в вашей канцелярии…
– Я понял тебя, Кюнт, – перебил он и неожиданно грубо ухмыльнулся. – Я, представь себе, в курсе, что и как делается в моей тюрьме.
«Ну, и да и нет», – подумал я.
– Спасибо, сэр, – сказал я ещё раз.
  
29 
 
Ради того, чтобы завоевать расположение и сочувствие Энди Батлера, мне пришлось рассказать ему чёртову уйму правды – в основном о розыгрышах, что я устраивал в тюрьме. Он должен был понять, почему начальник тюрьмы Гадмор так уверен, что именно я оставлял послания: «Спасите, меня держат в тюряге».
– Вот уж не думал, что ты увлекаешься такого рода проделками, – сказал Энди. На его добром лице сочувствие смешивалось с весельем. Слава богу, он видел в происходящем нечто смешное – и немного больше, чем я в тот момент.
– Но ты должен держать это в секрете, Энди, – попросил я. – Пожалуйста. Если кое-кто из парней узнает…
– Ни слова не скажу, – заверил меня Энди. – Обещаю.
– Спасибо, Энди. Большое спасибо.
Но, как мне казалось, я всё больше запутываюсь в паутине лжи. Слишком много тайн; слишком много людей знает слишком многое. Одна неосмотрительно брошенная фраза – в тюрьме или за её пределами – может разнести всё вдребезги.
Мои кореша из спортзала отнеслись ко мне с должным сочувствием.
– Тяжёлые времена, приятель, – прокомментировал Фил.
Я попросил Макса передать Мариан Джеймс, что мы не увидимся по крайней мере две недели, он согласился. Конечно, при этом мне пришлось признаться, что Мариан знает правду обо мне – ещё одна тайна, ещё одно звено в цепи, ещё один человек, которому я вынужден довериться.
А Макс по идее должен был сохранить в тайне от Фила и остальных, что посторонняя женщина знает о том, что я заключённый. Боже мой, как же всё усложнилось!
Макс поначалу рассердился, узнав, что я и его секрет выдал Мариан, но, когда я объяснил, что встретил Стоуна на вечернике, согласился, что у меня не было иного выхода. Сам он избежал встречи со Стоуном, пропустив бо́льшую часть вечеринки; когда они с Джанет наконец покинули спальню и спустились вниз, многие гости уже разошлись.
В общем, теперь у меня были секреты и части секретов, которые хранили моя мама, семеро членов «туннельного братства» (отдельная порция – только между мной и Максом), Энди Батлер, начальник тюрьмы Гадмор, Фред Стоун и Мариан Джеймс. Стоит кому-то из них неосторожно произнести хоть слово – и вся шаткая конструкция обрушится мне на голову, словно кирпичи, падающие на голову Оливера Харди, [39] пока он с безнадёжным видом сидит в камине.