Спасите, меня держат в тюряге (ЛП)

– Уверен, это… приятно, сэр, – сказал я. Чёрт бы побрал эту паузу! Надеюсь, он её не заметил.
Очевидно, не заметил. Повернувшись ко мне всё с той же доброжелательной улыбкой, начальник сказал:
– Но это весной. Если ты будешь вести себя так же хорошо, как сейчас. А я убеждён – так и будет.
– Спасибо, сэр.
– А теперь можешь возвращаться к своим обычным обязанностям в спортзале.
  
– Спасибо, сэр.
– Это всё, Кюнт, – сказал он. – Удачи.
– Спасибо, сэр, – как заведённый повторил я и направился к двери.
За моей спиной начальник тихо произнёс:
– И больше никаких записок и надписей, хорошо?
Я обернулся.
– Сэр, честное слово – это не я.
– Но их больше не будет? – предположил он.
Искренне и с ужасом я ответил:
– Надеюсь, что нет, сэр.
– Все мы надеемся, что нет, Кюнт, – сказал начальник тюрьмы, и в его улыбке – как ни странно это звучит – проглянули зубы.
– Да, сэр, – сказал я и вышел из кабинета.
Шагая через двор к спортзалу, я обдумывал две новые проблемы, добавившиеся к растущей груде тревог на моей голове. Перевод из спортзала в помощники садовника меня доконает, если раньше не прикончат эти чёртовы очередные послания, взывающие о помощи. Если это не моих рук дело – а так и было – то я ничего не могу с ними поделать. Я не могу предугадать: появятся ли они снова, а если появятся – то когда и где?
Не рой другому яму… Любитель розыгрышей сам оказался в положении жертвы, чувствуя её смятение и трепет. Ну, здорово.
В одном из стихотворений своего «Тюремного дневника» Хо пишет: «Жизнь, поверь, не гладкий путь, в ней преград не перечесть». [46]
Но нельзя же вечно переживать из-за проблем, особенно когда в данный момент всё хорошо. Я совершенно забыл о своих невзгодах и горестях, когда спустя четыре часа оказался в квартире Мариан, её постели и в ней самой – именно в такой последовательности. Я совсем перестал волноваться.
– Я уж думала ты забыл про меня, – усмехнулась Мариан.
– Ха-ха, – ответил я.
  
33
 
Элис Домби нуждалась в культуре так же, как Общество Бёрча [47] нуждается в безбожном коммунизме; это определяло её существование и придавало ему смысл. Пышная, как почтенная матрона, и внушительная, как дирижабль, она совсем не походила на мои представления о жене пронырливого как хорёк Боба Домби – даже после фруктового пирога и книги. Спустя час знакомства, я узнал, что она состоит в дюжине книжных клубов, выписывает дюжину журналов, посвящённых культуре, хранит старые вырезки раздела «Искусство и досуг» из воскресных выпусков «Нью-Йорк Таймс», покупала репродукции картин, украшающие все стены в доме, во время посещений художественных выставок в Гринвич-Виллидж, побывала в таких местах, как Олбани и Буффало, ради посещения их музеев, и раскопала местный клуб «Понедельник» [48] для дам со схожими увлечениями.
– Это позволяет нам быть в курсе текущих событий, – сказала она, радостно улыбаясь, и курсив чудесным образом читался в её голосе.
Мариан обожала её. Эти женщины прекрасно поладили с самого начала знакомства: Мариан в шутку потакала Элис, а та делала скидку для Мариан – как она, без сомнения, определила бы своё отношение. Каждая позволяла другой чувствовать себя выше – ну и чего ещё можно желать?
Званый ужин, на котором я познакомился с Элис, а Мариан представил остальным «туннельщикам», оказался во всех отношениях успешным, хотя бо́льшую часть вечера я вздрагивал от остаточного волнения. Я никак не мог привыкнуть к мысли, что ребята теперь знают Мариан, а Мариан знает их – и с этим никаких проблем.
На второй день после возвращения в спортзал, я узнал, что один из моих кошмаров – Фил и остальные проведают о Мариан, и о том, что я рассказал этой девушке из города правду о себе – уже осуществился, и я напрасно грыз ногти, переживая из-за этого промаха. Макс, которому я сразу во всём признался и взял с него обещание сохранить тайну, отправился прямиком к Филу и выложил ему мою историю. Он сообщил Филу о том, в каком безвыходном положении я оказался, чуть не столкнувшись со Стоуном, и в завершение убедительно высказал Филу своё мнение – можно ли доверять Мариан.
Так что члены группы собрались, обсудили ситуацию и в итоге пришли к решению, что убивать нас с Мариан не обязательно.
– За тебя проголосовало большинство, – сказал мне Макс.
– То есть решение всё-таки не было единогласным? – спросил я.
– Забудь то, что было, Гарри, – ответил он.
Итак, Мариан теперь была в курсе происходящего, а я оказался единственным, кто явился на званный ужин у Домби с дамой. Ужин устроили главным образом в мою честь – отметить возвращение моих привилегий и возможностей.
Сам ужин казался слегка нереальным. Элис Домби, жена осуждённого фальшивомонетчика, наготовила невероятную уйму вкуснятины (в числе прочих, она выписывала и журнал «Gourmet» [49]) для восьми зэков в самоволке, что сидели за столом, ведя учтивый разговор.
Элис лучезарно улыбалась каждому из нашей компании, пользовалась ножом и вилкой так, словно это было изощрённое искусство, которому она обучилась по переписке, и даже оттопыривала мизинец, поднимая чашку кофе.
На другом конце шкалы – как и стола – сидел Билли Глинн, непринуждённо разгрызающий куриные косточки и поглощающий угощение так, будто собирался съесть его вместе с тарелкой. Джерри Богентроддер в обществе Мариан стал туповатым и ветреным, заигрывая с ней на манер студента, слишком много выпившего на своей первой вечеринке. Макс тоже флиртовал с Мариан, но более тонко и обстоятельно, так что я даже начал испытывать к этому парню противоречивые чувства.
Что касается остальных, Фил и Джо почти весь вечер беседовали о своём: оружие, сигнализация, адвокаты, краденые вещи. Эдди Тройн время от времени переключался в образ капитана Робинсона – не столь глубоко, чтобы называть меня лейтенантом, но достаточно, чтобы узнать его добродушно-покровительственный тон. А Боб Домби, хозяин, был до безумия влюблён в свою жену и свой дом, и так сильно гордился тем и другим, что тёплое излучение его чувств заполняло комнату чем-то вроде янтарного диккенсовского сияния.
После ужина мы поехали к Мариан на её «Фольксвагене».
– Я никак не могу отделаться от мысли, что это какая-то шутка, – по пути сказала она. – Я же знаю – ты приколист, и всё это может быть замысловатым розыгрышем. Ни за что бы не поверила, что эти люди – ворюги.
– О, ещё какие ворюги, – сказал я. 
Я не стал упоминать про намечающееся ограбление банка или «щипки», которыми мои кореша добывали необходимые средства. Возник соблазн рассказать, но я сдержался. Я чувствовал, что даже Мариан не могу доверять на все сто.
– Глядя на некоторых, я могу поверить, – сказал она. – Например, этот чудовищный громила Билли… как его там?
– Глинн.
– Точно. И Эдди Тройн, твой армейский друг. Он кажется способным на любое сумасбродство. И Макс Нолан – я давно знала, что ему нет веры.
Это меня приободрило.
– Вот видишь, – сказал я. – Это уже половина.
– Но Боб Домби, – возразила Мариан, – походит на преступника не больше, чем Санта-Клаус.
– Тебе бы познакомиться с Энди Батлером, – заметил я. – Не суди о книге по обложке, дорогуша.
– Поддел, – сказала она. 
  
– А ты не умничай.
– А Джерри как-его-там, – спросила она, – он-то что натворил? Списал на экзамене?
– Взлом и вооружённое ограбление, – ответил я. – И вообще с ним шутки плохи.
Я подумывал рассказать Мариан о том, что один, а может и двое-трое мужчин на том званом ужине недавно проголосовали за то, чтобы убить нас обоих, но счёл, что такое лучше оставить при себе. Я гадал: кто бы это мог быть, и насколько близко я разминулся со смертью?