Спасите, меня держат в тюряге (ЛП)

– В прошлом ты уже был замешан в подобном – раз. У тебя есть доступ, необходимый, чтобы устраивать эти розыгрыши – два. Ни ты, ни я не можем представить никого другого, способного всё это проделывать – три.
Я не мог не признать, что эти слова звучали чертовски убедительно.
– Если бы я не мог читать собственные мысли, – сказал я, – я и сам счёл бы себя виновным. Мне нечего возразить против ваших доводов.
  
– Есть ещё один момент, – добавил начальник. – Небольшой, но значимый. Ни одно из этих событий не происходило до твоего появления здесь. И ничего не случалось в течение тех двух недель, пока я лишил тебя привилегий.
Я уже начал догадываться, к чему идёт дело, и никогда ещё не ожидал приговора с такими смешанными чувствами. Меня наверняка избавят от необходимости участвовать в следующей попытке ограбления банка – и это прекрасно, поскольку я так и не нашёл способа её предотвратить. Но, вместе с тем, меня лишат возможности встречаться с Мариан. Это не сулило особой радости. Я молча ждал решения начальника.
Гадмор тоже молчал. Он вроде и собирался что-то сказать, но вместо этого просто сидел, хмуро глядя на меня, изучая, размышляя, и его пальцы снова начали отбивать дробь – тук-тук. Только это звучало скорее плюх-плюх, потому что пальцы ненароком угодили в небольшую лужицу борща, натёкшую вокруг бутылки из-под шампуня.
Начальник тюрьмы вздрогнул, осмотрел свои пальцы с выражением отвращения на лице, чем страшно напомнил мне Фила, и достал из кармана носовой платок. Вытирая руки, он снова взглянул на меня и сказал:
– Я не люблю наказывать кого-либо, не дав ему шанс исправиться, Кюнт, поэтому честно предупреждаю: если повторится что-то подобное, и у тебя не будет твёрдого, как камень, алиби, и не найдётся никакого убедительного объяснения – я лишу тебя всех привилегий. И так будет продолжаться до тех пор, пока эта выходка не повторится вновь. Если окажется, что её мог проделать только человек с доступом к определённым помещениям, которого ты будешь лишён – я приму это как доказательство твоей невиновности.
– Да, сэр, – ответил я.
Итак, меня снова помиловали – я мог встретиться с Мариан… и ограбить банк. Хоть разок бы встретить событие в своей жизни без противоречивых чувств. 
– А пока, – сказал Гадмор, – если ты действительно невиновен, то, возможно, стоит провести собственное расследование.
Если он имел в виду: настучать на того, кто развлекается этими посланиями, то я охотно бы это сделал.
– Да, сэр, – сказал я. – Я постараюсь выяснить, кто это делает, обещаю.
– Хорошо, – сказал начальник. Он посмотрел на меня, обдумывая, не добавить ли что-то ещё, но в итоге лишь покачал головой и обратился к Стоуну:
– Свободны.
Мы со Стоуном вышли из кабинета и вместе пошли по коридору.
– Будь моя воля, – сказал Стоун, – я запер бы тебя в одиночке и выбросил ключ.
К моей радости, не Стоуну это решать.
  
38
 
В субботу Энди Батлер покидал тюрьму. Предшествующий день стал эмоциональным испытанием для всех, особенно для Энди. Повара приготовили по такому случаю особое блюдо, и в столовой состоялся своего рода торжественный ужин в честь Энди, ставший свидетельством всеобщего уважения к нему. Все восемь «туннельщиков» остались до вечера в тюрьме, ради присутствия на торжестве.
Хотя в обычные дни в столовой требовали соблюдать тишину – переговаривались лишь шёпотом – на этот раз правила смягчили, позволив некоторым заключённым встать и произнести хвалебные речи, воодушевление в которых восполняло нехватку красноречия.
Сам того не ожидая, я тоже толкнул речь. Я сидел рядом с Энди, видел, как он улыбается, сдерживая слёзы, и глотает переполнявшие его чувства. И вот, один из выступающих закончил, стихли аплодисменты, и никто больше не поднимался – и тогда, чёрт возьми, вскочил я.
– Джентльмены, – начал я, но, когда сотни лиц охотно и радостно обратились ко мне, я словно язык проглотил.
Какого чёрта я делаю? Я уже готов был во всём признаться. Я чуть не выложил им всю правду о своём прошлом и о пристрастии к розыгрышам, и о том, как добрый пример Энди и его умение ладить с окружающими излечили меня. Боже правый, это же равносильно подписанию собственного смертного приговора!
Сотни людей смотрели на меня в ожидании. Я понял, что должен что-то сказать, но только не то, что побудило меня подняться.
– Э-э, – протянул я, – мне в общем-то почти нечего сказать. – «Прекрасное начало». – подумал я. – Просто… э-э… мы с Энди почти три месяца были сокамерниками, и я считаю, что он самый замечательный человек из тех, с кем я когда-либо сожительствовал.
Божечки. Весь зал разразился хохотом; волны смеха эхом отражались от стен. Я постоял несколько секунд, но веселье не унималось, да и в любом случае, я не мог придумать: что бы ещё добавить. Так что я сел на место, а встал кто-то другой, и мало-помалу я стал думать, что мой вклад, возможно, всё-таки сотрётся из памяти.
В конце концов поднялся сам Энди. Он поблагодарил всех, заверил, что тронут до глубины души, и пообещал, что никогда нас не забудет.
– Я могу только надеяться, что люди снаружи такие же славные, как вы, ребята, – сказал он.
Энди глянул в мою сторону, и я заметил блеснувший огонёк в его глазах. «Не делай этого, – подумал я. – Не шути, я этого не вынесу». Я содрогнулся, приготовившись, но момент прошёл, а Энди ничего больше не сказал. В конце ему устроили овацию и спели «Ведь он – славный малый». [54]
На следующий день, перед уходом, Энди признался мне, что у него на языке вертелась шутка, подходящая к той ситуации, но, увидев потрясённое выражение моего лица, он решил промолчать.
– Шутка того не стоила, – сказал он. – Ты мог обидеться, и я не хотел, чтобы после этого тебя дразнили месяцами.
Ещё один урок для меня.
– Спасибо, Энди, – сказал я. – Ты настоящий герой.
Он рассмеялся, и мы пожали друг другу руки на прощание.
– Не позволяй проблемам докучать тебе, Гарри, – сказал Энди. – Все они разрешатся рано или поздно. Просто держись.
Легко сказать: «держись». Через два дня я собираюсь ограбить банк.
– Я сделаю всё, что в моих силах, Энди, – сказал я. – Удачи.
– И тебе удачи, Гарри.
  
39
 
Но мне потребуется нечто большее, чем удача.
Моя голова была совершенно забита размышлениями о том, кто мог быть автором сообщений с призывом о помощи, а тут ещё в придачу уход Энди Батлера… В общем, к понедельнику я так и не придумал, как предотвратить ограбление банка. И снова – уже в пятый раз – оказался в закусочной вместе с Филом, Джерри и Билли, ожидая красный фургон с пишущей машинкой, что должен был приехать в половине шестого.
Для меня это был пятый раз, для остальных – шестой, но на самом деле это седьмая попытка ограбления. Месяц назад, во время сильной снежной метели, мы вообще не собирались в закусочной.
«Мой разум не подведёт меня, – надеялся я. Четыре часа, четверть пятого, половина. – Мой разум не подведёт меня. Я уже находил решение в последнюю минуту, и снова это сделаю».
Но только не те же решения, что раньше. Я не мог повторить какой-либо из прежних приёмов, опасаясь, что это пробудит нечто в сознании Фила Гриффина. Я и так подошёл к пределу возможных совпадений, хотя пара событий – вечеринка в банке и метель – являлись естественными, не подстроенными мной заранее. Но в трёх из оставшихся четырёх уловок применялись те или иные бомбы – вонючие, дымовые, мнимые – и я чувствовал, как тонок лёд под моими ногами.
  
«Всё будет хорошо, – убеждал я себя, когда пробило пять. – Ты что-нибудь придумаешь, Гарри, что-нибудь придумаешь. Ты всегда что-то придумывал».
Никаких бомб. Никаких поломок фургона. Никаких телефонных звонков с угрозами.