Месть артефактора (СИ)

Фургон остановился у подножия мраморной лестницы.
Первым вывели Волкова — генерал-губернатора Москвы, бывшего друга и соучастника Хлебникова. Руки были кандалами, ноги тоже, и цепь между ними позволяла делать только мелкие шаги.
Потом вывели Хлебникова. Он выглядел ужасно. Исхудал так, что скулы выпирали острыми углами, щёки ввалились, образуя глубокие тени. Но глаза всё ещё горели. Злобой, ненавистью, непримиримостью, упрямством человека, который отказывается признать поражение даже перед лицом очевидности.
  
Хлебников шёл по ступеням в окружении жандармов и защитных стихийных барьеров — полицейский маг держал их на всякий случай.
Журналисты рвались вперёд, полиция едва сдерживала напор. Вспышки фотоаппаратов били непрерывно, как молнии в грозу, превращая утро в ослепительный калейдоскоп света. Крики, вопросы, требования комментариев сливались в оглушительный гул:
— Господин Хлебников! Признаёте ли вы свою вину⁈
— Павел Иванович! Как вы себя чувствуете⁈
— Верите ли вы в справедливый суд⁈
— Правда ли, что вы продали корону царицы в Лондон⁈
Хлебников не отвечал. Шёл с высоко поднятой головой, словно не в кандалах на суд, а на парадный приём во дворец. Он поднимался по ступеням медленно — кандалы мешали, приходилось делать короткие шаги, почти шаркать. Но осанка оставалась царственной, в каждом движении читалось презрение к окружающему хаосу.
Вдруг он поднял взгляд — и посмотрел прямо на окно, где стояли мы. Наши взгляды встретились сквозь стекло.
В глазах Хлебникова я увидел ненависть. Такую концентрированную, что она была почти осязаема, почти материальна. Узник чуть усмехнулся — уголками губ, почти неуловимо — и отвернулся, продолжая подниматься по ступеням.
Холод в спине превратился в ледяную занозу, вонзившуюся между лопаток. Я хотел сказать что-то Штилю, но не успел.
В следующую секунду раздался громкий хлопок, эхом отразившийся от стен зданий и накатившийся волной даже сквозь толстое стекло.
Магические барьеры рассыпались. Хлебников дёрнулся, словно его ударили сзади. Тело качнулось вперёд. Кровь брызнула алым фонтаном. Он упал, тяжело, бесформенно, как мешок с песком. Кандалы звякнули о ступени.
Секунда абсолютной тишины — ошеломлённой, не верящей происходящему — и толпа заорала. Люди бросились врассыпную — кто в стороны, пытаясь укрыться за фонарными столбами и углами зданий, кто на землю, падая в снег и закрывая головы руками, кто к выходам, давя друг друга в панике.
Четверо жандармов бросились к Хлебникову, прикрывая его телами, выстраиваясь живым щитом. Ещё двое выхватили револьверы, целясь в толпу, пытаясь определить источник стрельбы. Остальные рассредоточились, прикрывая подходы.
Кто-то из офицеров кричал в рупор, голос срывался на истерические ноты:
— Стрелок! Стрелок в толпе! Взять его!
Не просто стрелок. Если ему удалось пробить защитные магические барьеры, то это был стрелок с артефактными пулями. Такими же, какими убили моего праправнука.
В вестибюле тоже началась паника. Люди шарахнулись от окон, кто-то вскрикнул, женщина в углу закричала.
Я инстинктивно схватил Лену за руку и потянул от окна, прикрывая собой. Отец рядом тоже отшатнулся, поднял руку, призывая защитную магию земли. Штиль прикрыл меня и Лену собой, оценивая углы обстрела, рассчитывая траектории.
Гвардейцы мгновенно оттеснили нас к стене и выстроились живым щитом вокруг нас.
— Все на пол! — рявкнул командир группы «Астрея». — Немедленно!
Мы упали. Вокруг был хаос. Люди кричали, бежали, давили друг друга, пытаясь найти укрытие. Адвокаты, секунду назад такие важные и уверенные, ползли к стенам.
Снаружи гремели выстрелы. Жандармы кричали команды, перекрывая друг друга:
— Оцепить периметр!
— Лекарей! Срочно лекарей к раненому!
— Маги! Поднять барьеры!
Я приподнял голову от пола, пытаясь разглядеть что-то через окно.
Жандармы окружили Хлебникова плотным кольцом из тел. Видны только их спины в тёмно-зелёных шинелях. Кровь растекалась по ступеням широкой лужей — алая, слишком яркая на ослепительно-белом снегу.
Вдали, в толпе, метнулась фигура в тёмном пальто. Бежала прочь, расталкивая людей локтями, пробиваясь сквозь давку. Полицейские бросились за ним, сбивая зевак с ног.
— Держать его! Не дать уйти! Стрелок в сером пальто!
— За мной! Группа перехвата!
Фигура метнулась влево, скрылась за углом соседнего здания. Служивые бросились следом.
В вестибюле появился офицер жандармерии — молодой, лет двадцати семи, запыхавшийся, с красными от напряжения щеками и расстёгнутым воротником мундира. Волосы растрепались, фуражка съехала набок.
— Всех в здание! Немедленно! — заорал он срывающимся голосом. — Это распоряжение начальника охраны! Всех внутрь, сейчас же! Закрыть двери!
Штиль схватил отца за руку, практически поднял с пола одним движением. Сила у него была нечеловеческая — видимо, усилена артефактами. Гвардейцы подняли Лену, придержали под локти — она едва стояла на ногах и тряслась от ужаса. Я помог Данилевскому.
Толпа давила со всех сторон, все рвались внутрь, подальше от стрельбы.
Двери захлопнулись с грохотом, отдавшимся под сводами. Жандармы задвинули массивный засов.
— Хлебников убит⁈
— Кто стрелял⁈
Я подошёл к ближайшему окну, выходящему на другую сторону здания, но откуда просматривались ступени. Снаружи жандармы всё ещё окружали Хлебникова плотным кольцом. Несколько человек в белых халатах — лекари — пробирались через оцепление, толкая перед собой носилки.
Волкова уже затолкали обратно в фургон. Дверь захлопнулась, замок щёлкнул.
Лена стояла рядом со мной и дрожала так сильно, что зубы стучали.
— Саша… — прошептала она, и голос прерывался. — Что происходит?
Я обнял её за плечи, прижал к себе.
— Кажется, кто-то очень не хочет, чтобы Хлебников заговорил.
Данилевский вытер платком лоб. Даже невозмутимый адвокат, видевший за свою карьеру всякое, был потрясён.
— Это… это беспрецедентно, — пробормотал он. — За тридцать лет практики я не видел ничего подобного.
Появился судебный пристав — пожилой человек лет шестидесяти в форменном мундире с золотым шитьём и орденскими планками на груди.
— Господа! — Он поднял руку, привлекая внимание. — Господа, прошу тишины!
Шум стих не сразу. Люди продолжали говорить, спорить, возмущаться. Пристав сорвался на крик:
— Всем тихо!
Наконец, гул затих. Все повернулись к нему, ожидая объяснений.
— Заседание по делу Волкова-Хлебникова откладывается! — объявил пристав официальным тоном, но голос дрожал. — Всем организованно покинуть здание! Распоряжение советника Бенкендорфа! Заседание откладывается до выяснения всех обстоятельств и восстановления порядка! Всем покинуть здание через служебные выходы! Организованно, по группам, под охраной жандармов!
Он развернулся и зашагал прочь, не отвечая на сыпавшиеся со всех сторон вопросы.
Началась суматоха. Люди возмущались, спорили, требовали разъяснений, но жандармы уже начали организованную эвакуацию.
К нам подошёл молодой офицер с золотыми погонами лейтенанта.
— Господа Фаберже? Прошу за мной. Служебный выход через западное крыло, сейчас подадут ваши машины.
* * *
Дома нас встретила перепуганная Лидия Павловна.
Она бросилась к нам, едва мы переступили порог. Обняла отца, потом меня, потом Лену, судорожно, отчаянно, словно проверяя, живы ли, не ранены ли. Руки дрожали так сильно, что она едва могла удержать нас.
— Господи, вы живы! Я видела по телевидению… — Её голос сорвался. — Показывали в прямом эфире… Стрельба, кровь… Я думала…
  
Она не договорила и всхлипнула, уткнувшись отцу в плечо. Василий Фридрихович обнял её.
— Всё хорошо, Лида. Мы все целы, никто, кроме Хлебникова, не пострадал. Не волнуйся, милая.
Мы прошли в гостиную. Устало, тяжело, словно после многочасового марш-броска. Марья Ивановна тут же засуетилась, принесла липовый чай, коньяк, сладости — всё, что, по её мнению, могло успокоить расшатанные нервы.