Подари мне ракушку каури. Рассказы и миниатюры
Мы вольные души! Мы злые рабы!
Он смотрел в это время на Валентину Петровну. Она улыбнулась ему – горечь мелькнула в ее серых глазах. Она закончила:
Кто кличет? Кто плачет? Куда мы идем?
Вдвоем – неразрывно – навеки вдвоем.
Воскреснем? Погибнем? Умрем?
О чем думала в эти минуты она, бедная женщина?
* * *Прошел год. Ноябрьский дождь обесцвечивал город, слезами стекал по лицам тех, кто, забыв зонт (как и я), спешил укрыться в помещении.
Я опаздывала на занятия и бежала, не замечая луж. Впереди я увидела Анну Аркадьевну. Я поздоровалась. Она не ответила. От неожиданности я остановилась.
– Прости, Вера, – словно очнувшись, глухим голосом произнесла она.
Это было сказано так, будто она погибала. На ее ресницах, словно погасшие звездочки, висели капельки дождя.
– Анна Аркадьевна, давайте я вам помогу, – предложила я.
В ее тяжелой сумке, видимо, были наши сочинения.
– Спасибо, Вера. Не нужно. Зайди, пожалуйста, ко мне на перемене, – попросила она.
В этот день Анна Аркадьевна подарила мне несколько книг. В сумке были не сочинения…
Она читала свою последнюю лекцию. Но мы этого еще не знали. Когда были произнесены заключительные слова, она поправила левой рукой локон, посмотрела на нас, и я вздрогнула: это был взгляд ноябрьской женщины, которая прощается с любовью. И впереди у нее – зима.
Я стояла у окна и смотрела, как льет дождь.
Я видела, как уходит женщина-осень. Ее белое пальто потемнело под тяжелыми струями дождя. Или это туман скрыл ее пеленой неизвестности?
Зонт Анны Аркадьевны остался на столе. Я схватила его и побежала за ней.
Вслед мне плакал аккордеон Пьяццоллы, и этот плач несся к той, которая так любила эту мелодию. «Танго танцуют вдвоем», – стонал аккордеон. А звук уже исчез, полетел туда, где, как он думал, найдет счастливую пару для своего возрождения…
* * *Я преподавала литературу, и образ Анны Аркадьевны часто возникал передо мной.
На уроке о творчестве Чехова мои студенты горячо спорили о том, что сейчас нет любви и нет таких женщин, как Чеховская героиня. Правда, по поводу любви они свое мнения меняли к концу первого семестра, но со вторым – оставались. Я понимала: только их собственная жизнь может ответить на все вопросы.
Я рассказала им, что встретила только одну такую женщину и то очень давно. Но, может быть, мы просто не замечаем в наших современницах души тех героинь девятнадцатого века, которыми восхищаемся?
Во время лекции о творчестве Толстого я зачитала им фразу из его трактата: «Зрячие понимают и определяют то, что видят перед собой, – слепой тыкает перед собой палкой и утверждает, что и нет ничего, кроме того, что показывает ему ощупь палки».
И мои студенты вновь вспомнили даму с собачкой. А я подумала: «Где вы, Анна Аркадьевна?»
* * *Как мы встретились с Лилией, дочерью Льва Иосифовича, спустя десятилетия, отдельная история.
В первый же день для меня было столько открытий! У нее фамилия, как у Анны Аркадьевны. Неужели? Я помню, что у нее был сын, ровесник дочери Льва Иосифовича и Валентины Петровны.
Лилия смеется:
– Мы же с Петей, сыном Анны Аркадьевны, учились в одном классе, когда они жили в нашем городе. Потом встретились в университете в Ленинграде. И с тех пор вместе.
– Расскажи мне о ней, – прошу я. – И о родителях. Почему она тогда уехала?
Лилия вздыхает и продолжает свой рассказ. Анна Аркадьевна уехала потому, что у сына была серьезная аллергия, грозящая перейти в астму, и врачи советовали сменить климат. Они вернулись в Ленинград.
Валентина Петровна умерла от тяжелой болезни, когда Лилия заканчивала университет. Лев Иосифович тяжело пережил ее уход.
– Знаешь, они с мамой были душевно близки и любили друг друга. Мама говорила: «Левушка, поезжай к ней. Не мучайся. Я смогу…» Но папа остался с нами, хотя я знаю, что его чувства к Анне Аркадьевне – это то, что называют полным слиянием.
Прошло три года после… мамы. Папа приехал к Анне Аркадьевне. Мы в это время жили с ней вместе. Я не знаю, о чем они говорили, но он вернулся домой.
Мы с Петей уехали в Америку, и так получилось, что остались здесь.
Анна Аркадьевна почти полностью потеряла зрение. К нам ехать не хотела. Мы решили во время нашего отпуска уговорить ее. Летом она жила на даче с приятельницей. Из аэропорта мы сразу направились туда. Возле большого куста сирени в кресле сидела Анна Аркадьевна, а рядом… мой папа, мой постаревший папа. Он читал ей книгу, держа ее руку в своей. Мы остановились… Боялись помешать…
Так они и стали жить вместе.
Первым ушел папа. Она без него оставалась всего семь дней.
Прощаясь с Лилией, я отдаю ей два стихотворения Льва Иосифовича, которые он написал Анне Аркадьевне. Они лежали между страниц тех книг, которые она мне подарила. Там же было и письмо, которое я помню наизусть. Оно тоже теперь будет храниться у их детей.
* * *Я ехала в аэропорт Кеннеди. Лил дождь. Мокрый ноябрь. Душно – я открыла окно. Капли дождя проникли в салон автомобиля. По моему лицу полились его струйки, когда я шептала строки из письма Льва Иосифовича:
«Когда я распускаю твои локоны, я вдыхаю солнце. Когда я касаюсь губами твоей щеки, я понимаю, что такое нежность.
Прижимаясь к тебе, я растворяюсь в тебе, и мне хочется ласкать тебя каждую минуту. Твоя невесомость чарует меня. Твоя чувственность возносит в иное измерение…
Ты сделала выбор. А мне предлагаешь до конца исполнить свой долг. «Мы не можем, – говоришь ты. – Мы не можем превратить красоту наших отношений в страдания тех, кто тоже любит. Мы не можем предать наши понятия о высоте любви. Ведь она есть, эта высота? Помнишь слова Толстого: «…чувство любви влечет к тому, чтобы отдать свое существование на пользу других существ».
Да, Аннушка, есть высота и есть чувство долга. Но как жить без тебя, которая одним взглядом очищает пространство и наполняет его трепещущей музыкой любви? Как жить без твоей нежности?
Позови меня, когда придет время…»
Прощай…
Вчера явилось обманчивое тепло, растопив снега, как печали. Но ночная стужа превратила дневную капель в ледяные гранулы, и они хрустят под ногами, как соль.
Помнишь ту февральскую метель? Ветер выбивает слезы, и они пытаются превратиться в льдинки. Но детские щеки горячи, и слезинки скатываются, как росинки с цветка. Солнце оранжево улыбается. Снег серебрится тонкими драгоценными пластинками.
Ты перелезаешь к нам через забор, и дедушка произносит: «Жаних пришел». Я вопросительно смотрю на него, но он уже спрятал улыбку в усах.
Папа с дедушкой распиливают толстый сук, что отломился от дерева. Звенит пила, извивается ее серебристое, как у большой рыбы, тело.
Мы рассматриваем на твоей варежке снежинки. Нет одинаковых – как нет одинаковых жизней.
Бабушка выносит запеченную в печи тыкву. Пар от нее поднимается струйками, а с ними – аромат. Ослепительный снег и яркая тыква…
Бабушка звонко смеется, я изумленно смотрю на нее. Почему она не ждет, пока мы войдем в дом? И какой у нее звонкий колокольчатый смех!
Теперь понимаю: она испытывала в тот день те же чувства, что и я: восхищение белоснежьем и счастье жизни. Моя казавшаяся старой бабушка была девочкой. На душе не видны морщинки – она всегда юная. Это мы торопим старость, приклеиваем ярлыки, твердим, что с возрастом ничего прекрасного не происходит. И душа послушно замолкает, огонь гаснет, радость улетает…
Танцует белесый пар из трубы сказочно-рождественского дома в белом пуху. Вздрогнула последний раз пила и замолкла. Но пространство не молчит.
– Сашка, слышишь музыку?
Ты вслед за мной поднимаешь голову вверх. В воздухе плывут прозрачные снежинки. Это они создали нежную мелодию. Ты берешь мою ладошку, и мы, окруженные вуалью звездочек, замираем от нежности, что вошла в сердце.