Подари мне ракушку каури. Рассказы и миниатюры
Саша вытер мои слезы, как это всегда делал в детстве, и мы вышли на улицу.
– Вера, завтра с утра поедем к твоему дедушке.
– Да, – снова плачу я. – Он один из нашей семьи остался лежать в волжских степях. Бабушка, его любимая Мария, далеко от него, в сибирской земле.
Мы возвращаемся домой к Саше. Я так хорошо знала этот дом! Мне нравилась Ирина, мать Сашки. Но почему он сказал, что имя его мамы – Вера?
Комнаты изменились. Вместо дощатого пола – паркет; в гостиной – узбекский ковер со звездами по кромке, в середине него – клумба из нескольких восьмиугольников; кухня отделана молочным кафелем. И только круглый стол старый, но поблескивает свежим лаком. В шкафчике для посуды среди белых тарелок и чашек замечаю расписные пиалы и круглое узбекское блюдо. Удивлена, но молчу.
В зале на стене свадебное фото: мой Саша и красавица-узбечка.
– Как ее имя? Где она?
– Это моя Замира. Она и мамы уехали к родственникам в Узбекистан. Мы с дочкой присоединимся к ним через несколько дней.
– Мамы?! – не сдерживая удивления, спрашиваю я.
– Верочка, давай об этом позже, – загадочно улыбается Саша.
Он ведет меня в мастерскую. Я горжусь тем, что мой друг – художник и его картины украшают галереи многих городов.
Мольберт, разного размера кисти, баночки и тюбики, рамы, холсты в большой коробке и, главное – картины. Я хочу посмотреть, над чем он сейчас работает.
– Подожди, – останавливает он меня, подходит к стене, снимает одну из картин, протягивает мне. – А эту я хочу подарить тебе.
Я смотрю на девочку лет семи, сидящую на траве возле яблони и узнаю себя. Солнечные лучи касаются плеча, белого воздушного платья, гладят длинную темную косу. Девочка смотрит… Да, именно так я смотрела в детстве на Сашку.
В уголке дата – он написал картину двадцать лет назад.
Я обнимаю моего друга. Он гладит меня по спине – и я понимаю, что тепла его ладоней мне и не хватало всю жизнь.
– Пойдем, Саша, твоя дочка ждет нас.
Ужинаем на веранде. Сумерки подошли и неслышно встали на границе, боясь исчезнуть в свете ярких ламп. Они пытались сгуститься до темноты в саду, но не получилось – луна подсвечивает деревья и теснит темноту к забору.
Дочь Саши немного посидела с нами, встала, набросила на плечи широкий шарф:
– Пап, я ушла, – целует в макушку отца, машет мне рукой и убегает туда, где уже слышны молодые голоса.
3
Саша говорит, что много лет ему снился сон, как мама на облаке летит к звездам, а он бежит за ней, пытаясь схватиться за побледневшую солнечную дорожку на ее платье. Он тянется к ней ручками – и просыпается, чувствуя на щеке ласковое прикосновение.
Постепенно лицо матери в рассеянном свете воспоминаний становилось нечетким, образ приобретал невесомость и кружил, словно перышко в тумане.
Ирина, новая жена отца, появилась у них через два года после исчезновения мамы. Ее я и увидела, когда в пятилетнем возрасте с семьей приехала в поселок из Пятигорска.
– После ухода мамы отец стал седым, постарел, больше не написал ни одной книги. Любовь Ирины давала ему силы. Некоторое время. Отец умер, когда мне было шестнадцать. До последнего дня он искал маму, писал во все организации, которые могли помочь.
– Ты продолжил поиски, когда не стало отца?
– Да, Вера. Я не мог поверить в то, что мамы нет, чувствовал, что она где-то рядом. Знаешь, я даже ходил к экстрасенсам. Они говорили, что она жива, но не может вернуться домой: не помнит, где он, и бродит в поисках утраченной семьи. На просьбу указать, где она, отвечали: «В городе возле реки, около дома с желтыми дорожками во дворе». Где же искать этот дом? Понятное дело, экстрасенсы, – Саша протянул мне чашку с горячим чаем, и я погладила его ладонь.
– Саша, ты говорил, что твои мамы уехали в Узбекистан. Что это значит?
Он улыбнулся:
– Мама Ира и мама Вера.
– Так твоя мама нашлась?! – обрадовалась я.
– Не знаю, – как-то странно произнес он.
– Но ты же сейчас сказал: «И мама Вера».
– Вскоре после нашей свадьбы подруга Замиры гостила у нас и рассказала о странной женщине в их городке, в Камышине. Бедняжка бродила по городу, многие ей помогали, брали домой, но она ни у кого не оставалась больше двух дней, а в семье родственников подруги живет третий год, – Саша вздохнул. – Оказывается, она днем бродит по улицам, бросается к маленьким детям, обнимает их, плачет, и родители в испуге уводят их подальше. Но малыши не боятся ее. Как-то одна девочка вырвала руку у няни и побежала к женщине, погладила ее склоненную голову, и та горько заплакала.
– Ты подумал, что это твоя мама?
– Вера, когда я это услышал, сердце мое дрогнуло. Я спросил, как имя женщины, и узнал, что кто-то из горожан называл ее Надеждой, и она откликалась на него.
– И ты решил посмотреть на нее, – уверенно сказала я.
– Да, Верочка, мы с Олей и Замирой поехали в этот город. Я волновался: вдруг это мама? Подошли к дому на окраине. Из калитки вышла женщина, и у меня сердце выскочило из груди. Она? Волосы седы и собраны в косу. Лицо приятное, но тусклая кожа и скорбное выражение губ делали его старше, чем возраст, в котором сейчас была бы мама, – он замолчал.
Я не хотела его торопить, моего Сашу.
– Июльское утро было жарким, а на Надежде широкий желтый шарф. И я вспомнил кайму на платье мамы: без начала и конца. Женщина испуганно смотрела то на меня, то на Ольгу. Я заговорил. Но она не отвечала. Верочка, я не мог наверняка сказать, моя ли это мама. Я пригласил Надежду погостить у нас. Она согласилась. И осталась у нас. С Ириной живут дружно, как две подруги. Знаешь, спустя какое-то время я назвал ее Верой – она отозвалась с улыбкой. Когда у нас с Замирой родилась дочь, она не отходила от внучки весь день, а ночью при первых звуках плача бежала к нам в комнату, брала малышку на руки, и та сразу успокаивалась. Так у меня оказалось две мамы.
– Так ты уверен, что это твоя мама?
Саша улыбнулся, встал и укрыл мои ноги пледом.
– Когда дочка подросла, бабушка Вера рассказывала ей сказки и истории. И однажды я услышал, как она говорила про звезды…
4
Время близилось к полуночи. Вернулась Верочка. Я любовалась девушкой и находила в ее восточном облике черты Сашки: озорно блеснули глаза – взгляд мальчишки из моего детства; улыбнулась – и правая сторона губ оказалась выше левой, ямочки на щеках появились и тут же исчезли.
– С кем гуляла, дочурка? – в интонации Саши я почувствовала беспокойство.
– Пап, я уже взрослая, мне девятнадцать.
Прилетел запах спелых яблок.
– Саша, я хочу сорвать яблоко.
– Пойдем, – берет он меня за руку.
Мы шагнули из света в темноту сада, словно пересекли черту между двумя мирами. За секунду изменилось все: мысли, ощущения, настроение.
Ночь – опытная колдунья, умеет обострить чувства. Только луне не страшны ее чары. Она охраняет тишину. Но иногда не слушается. Еле дыша, скользнул сухой лист с дерева и, прошептав что-то грустное, затих на влажной траве. Квакнула лягушка. Хрустнула ветка. Прошуршал потревоженный мышонок.
Заволновались листья высокого дерева, высветились яблоки, похожие на новогодние шары.
Я вспомнила мою яблоньку и домик, устроенный под ней.
Ее ветви склоняются до земли, и нас с подругой не видно. Мы приносим маленькие тарелочки с едой и кукол. У меня деревянная – дедушка сделал из дощечек, а бабушка обшила ватой и лоскутками, у Наташи – настоящая, но старая, поцарапанная. Устраиваем обед, лежим на круглом коврике и разговариваем.
Сашка стоит около забора, смотрит на нас и жалобно просит:
– Можно к вам?
Синие глаза, белесые брови, соломенные волосы, короткие штанишки – видны сухие болячки на коленях, босые ноги. Мне его жалко, и я уже хочу крикнуть: «Иди к нам!» Но Наташа строго произносит: