Немножко по-другому

Окончив перекличку, возвращаюсь к занятиям.
– У меня есть одна теория, – говорю.
– Что это демон, – говорит Лия так тихо, что я едва не пропускаю ее фразу мимо ушей и пропустила бы, если бы она испуганно не прикрыла рот ладонью. Вижу, как Гейб поворачивает голову в ее сторону и улыбается.
– Танцующий демон? – негромко уточняет он.
Тут я со своим любимым выражением лица, как у Руперта Жиля, говорю:
  
– Нет, тут что-то не так.
Кажется, шутку никто, кроме нас, не понял, но именно в этот момент я осознаю, что моей парой в этом семестре будут Гейб и Лия.
Быстрый обмен взглядами – это хорошо, но они поняли мою непроизвольную отсылку к «Баффи – истребительнице вампиров». Кажется, это мои родственные души. И еще мне радостно, что нынешние дети до сих пор смотрят «Баффи».
Теперь надо решить, как устроить их отношения.
Надеюсь, Коул мне подыграет. Раньше у меня бывали ассистенты, которые портили мне все веселье. Я гляжу на него: он как раз вскинул руки ладонями вверх и потряхивает ими, будто в джазовом танце. И понимаю, что мы на одной волне.
Скамейка (на лужайке) 
Я – самая старая скамейка на этой лужайке, а уважения ко мне никакого.
Надо сказать, в моей работе есть свои плюсы. Время от времени. Иногда на меня нет-нет, да и присядет идеальный зад, однако не все они одинаковы.
Тот, что сейчас сидит на мне, вызывает уважение: такой зад я бы пригласила еще раз, если бы могла говорить. Лучше всего то, что он, по всей видимости, прикреплен к человеку, которому, кроме как посидеть, больше ничего не нужно. Ни болтать, ни ерзать, ни рисовать граффити или клеить жвачку. С таким можно свыкнуться.
– Гейб, – произносит голос рядом с ним. Эти ягодицы мне уже не нравятся. Их хозяин нарушил такую приятную тишину.
– Сэм, – отзывается обладатель хорошего зада.
– Ты заметил, что сидишь в миллиметре от птичьего помета?
– Ты за этим сюда пришел?
– Нет. Мама дала денег купить тебе обед в первый день учебы. Она волнуется, что ты мало ешь.
– С чего бы ей волноваться?
Представляю себе, как за этими словами следует многозначительный взгляд, которого, кажется, хватило, чтобы заставить лучший зад в моей жизни встать и уйти.
Сэм (брат Гейба) 
– Ну как тебе первый день? – спрашиваю я.
Брат пожимает плечами. Он всегда неразговорчив, но последние девять месяцев будто совсем лишился дара речи.
– Я серьезно, скажи, что ответить маме, она ведь не поверит, что я отвел тебя обедать. Подумает, что я зажал деньги и купил себе пиво.
– Сфоткай, как я ем, – бормочет он.
– Хоть расскажи, как прошел день. – Я тяну его за руку, чтобы он остановился и посмотрел на меня. – Как старший брат я имею право заставить тебя говорить.
Он вздыхает:
– Ладно, скажи, что я устал сильнее, чем ожидал. Такое бывает, когда проводишь девять месяцев на диване. А в остальном все очень, очень хорошо.
– Ты устал? – стараюсь завязать разговор. Гейб ни с кем не делится. Он все держит в себе. И вдруг этот бука толкает меня в плечо. – Ай!
– А что она сама не спросит?
– Потому что думает: ты ей врешь.
– Ну и ладно. Зачем мы вообще это обсуждаем?
Мы уже собираемся уйти с лужайки, как нам машет девушка со скамейки, Гейбу и мне. Скорее всего, Гейбу, потому что я ее раньше не видел. Он машет в ответ: видно, и правда ему.
– Кто это?
– Да так, одна девчонка, – отвечает он.
– Давай пригласим ее на обед! Все равно она сидит просто так.
Я уже иду к ней, но он хватает меня за рюкзак и разворачивает:
– Не надо.
– У тебя не будет девушки, если каждую будешь так игнорить.
– Я ее не игнорил.
– Кажется, она болтает с белочкой.
– Она… не от мира сего.
– Откуда ты ее знаешь?
– Она ходит со мной на курсы писательского мастерства.
– А-а-а, великолепно. Как тебе предмет?
На этот вопрос он улыбается.
– На самом деле хорошо. Только я чуть не опоздал: не знал, что в корпусе английского языка двухуровневый подвал.
– А, так это было на втором уровне подвала. Да, я там бывал. О нем ходят легенды, но лишь некоторым довелось пережить нечто подобное на собственной шкуре. Я слышал о клане русалок, которые живут в туалете.
Удивительно: Гейб звонко смеется. Шутка так себе, но он последнее время редко хохочет. Ходит сам не свой. Я пытался втолковать это маме, вот только вряд ли она поняла. Мне кажется, она решила сама больше прикладывать усилий, но суть в том, что она здесь не помощник. Гейб должен справиться сам.
– В общем, профессор крутая, остальные ребята тоже нормальные. Все не так плохо.
Мы подходим к столовой. Я стараюсь добиться нового проявления эмоций, хотя знаю, что он этого не любит:
– Ты ведь знаешь, что можешь поговорить со мной об этом в любой момент.
Он закатывает глаза.
– Знаю, правда знаю.
Белка! 
Я замечаю, как девочка ест арахис. Люблю орешки. Орешки, орешки, орешки. Желуди!
Я прыгаю по травке, веду себя мило и надеюсь, что мне повезет стащить упавший орешек. Что упало – то пропало.
Она глядит на меня и улыбается. Свезло! Ура!
Она нарочно роняет на землю арахис, и я его начинаю грызть. Потом она кидает еще один орешек на скамейку рядом с собой. Это что, ловушка?
Я не спеша уминаю первый, наблюдая за ней и пытаясь разглядеть, нет ли у нее клетки или коричневого пакета: вдруг она хочет меня поймать.
Кажется, горизонт чист. Я запрыгиваю на скамейку.
Она смотрит на двух парней, уходящих по лужайке.
– Как думаешь, это братья? – спрашивает она. – Глаза у них одинаковые и носы, кажется, тоже. Отсюда сложно разглядеть.
Я выпрямляюсь. Она обращается ко мне. Со мною раньше никто не заговаривал. Как бы хотелось знать человеческую речь, чтобы ей ответить.
Но вместо ответа я грызу орешек.
Виктор (сокурсник по писательскому мастерству) 
Ненавижу этот предмет. Прошла всего неделя семестра, а я уже готов его проклинать.
Ненавижу тупые шутки профессора, ненавижу аудиторию и студентов в ней, а особенно – двух идиотов, которые садятся возле меня каждую долбаную пару. Из-за них мне охота выколоть себе глаза механическим карандашом.
Делаю пару глубоких вдохов. Надо успокоиться и пережить семестр. Только этот предмет вписывается в мое расписание, он нужен для окончания колледжа. Не хочу потом, в следующем семестре, брать литературу, когда придется сосредоточить силы на моей офигенной стажировке.
Серьезно, я-то думал, что все самые отвратные люди собрались на моем профильном предмете – парни с информатики порой так бесят. Но нет, литераторы – самые дурацкие ублюдки по эту сторону Миссисипи. Они считают себя глубокими, значительными личностями. Ну да, как же.
И если чувак сзади пнет мой стул еще раз, я не знаю, что сделаю. Физически я, вероятно, с ним не справлюсь, зато точно унижу в словесной схватке.
Пока я это обдумываю, он пинает стул снова, и я поворачиваюсь, чтобы убить его взглядом. Он выпрямляется, убирает длинные ноги в проход и начинает докапываться до девчонки рядом с ним. По крайней мере, до ее сумки: он случайно задевает ее ногой, и все содержимое вываливается к чертям.
Я не удивлен. У него большущий размер ступни. Мне кажется, его ноги прекрасно сочетаются с ее ненормально длинной шеей.
Он считает, что вещи лучше собирать, если сгибать при этом локти? Он как чудовище Франкенштейна: движения дерганые, а суставы неподвижны.
Я вполуха слушаю, как Йети невнятными звуками пытается извиниться, а Жирафиха пищит, что все в порядке.
  
Как же я их обоих ненавижу.
Сколько там еще до окончания семестра?
Боб (водитель автобуса) 
Каждый день в автобусе ездят сотни ребят. Некоторые – настоящие симпатяги, попадаются полные засранцы, бывают и просто обычные. Одни шумные по-хорошему, другие – по-плохому. Всегда найдется парочка таких, которые выделяются на общем фоне. Иногда из-за яркой внешности, а иногда просто из-за вопроса логистики: они вечно сходят на странных остановках. Моя жена Марджи любит слушать обо всех них.