Осколки Протокола. Пенталогия (СИ)

– Когда? – спросил я глухо.
– В самом начале, – ответила Лиса. Голос девушки звучал ровно, без эмоций. – Когда мы только взлетели. Бледному прилетело в бок, она бросилась помогать. Сняла шлем, чтобы лучше видеть. Ну и…
Она не договорила. Да и что тут договаривать?
Я выпрямился и посмотрел на Бледного. Тот лежал у противоположной стены, бледный, как полотно. Теперь его прозвище подходило ему как никогда. Лиса – или еще медсестра – успела наложить повязку, но бинты уже пропитались красным. Очередь порвала ему бок – то ли не успел активировать щит, то ли просто не повезло. Глаза закрыты, дыхание частое, поверхностное.
  
Я сжал челюсти. Не то чтобы я был слишком сентиментальным – медсестру я и знать‑то толком не знал. Мы пересеклись в убежище, перекинулись парой слов, и все. Даже имени ее не помнил. Мария? Марина? Что‑то на «М». Теперь уже не важно… Но потери в группе – это всегда паршиво. Всегда кажется, что должен был сделать что‑то иначе – даже когда ничего сделать не смог. Предупредить, прикрыть, проконтролировать… Дерьмо…
– Я знал, что так будет, – подал голос Серый. Он сидел в углу, обхватив колени руками, и смотрел на сверток с телом. – И это только начало. Все там будем. Нашли, с кем связываться…
Я медленно повернулся к нему и Серый осекся на полуслове, увидев мое лицо.
– Еще одно слово, – негромко сказал я, – и я выброшу тебя наружу. И мне, полагаю, никто слова не скажет. Все равно толку с тебя… Как с козла – молока.
Серый побледнел, сглотнул и заткнулся.
Так‑то лучше.
– Гром, Молот, – я повернулся к бойцам. – Отнесите ее в грузовой отсек. Аккуратно.
Они кивнули. Молча подняли сверток, понесли в хвост машины. Я проводил их взглядом и посмотрел на Бледного.
– Как он?
Лиса покачала головой.
– Хреново. Я сделала что могла, но… – она помолчала. – ему нужен нормальный врач. Операционная. Оборудование. Хорошее оборудование. Без этого он не протянет.
– Сколько?
– Несколько часов. Может, меньше.
Я кивнул. Несколько часов. Единственный шанс – дотянуть до Питера и молиться, чтобы у «Феникса» был медицинский блок. Что‑нибудь вроде того, что использовал «Эдем» – автоматические хирургические комплексы, способные творить чудеса. Если такое есть – Бледный выживет. Если нет…
Ладно. Будем надеяться на лучшее. Все равно других вариантов нет.
* * *
Рокот нашелся в дальнем конце салона, за штабелем ящиков с боеприпасами. Сидел на полу, привалившись спиной к переборке, и курил. Сигаретный дым тянулся к потолку, завиваясь причудливыми спиралями.
Прямо над его головой висела табличка: «Курение строго запрещено».
Я усмехнулся. Подошел, опустился рядом. Рокот покосился на меня, молча протянул пачку.
– Будешь?
Я качнул головой. Никогда эту дрянь не употреблял, и сейчас начинать не планирую. Даже несмотря на то, что наноботы наверняка выведут всю гадость из организма в течение суток. Еще и вонь эта… Не, спасибо.
– Ну, вроде вырвались, – проговорил я.
– Угу, – равнодушно кивнул Рокот. Затянулся, выпустил дым. Взгляд отсутствующий, смотрит куда‑то в пустоту.
Я помолчал, разглядывая его. Что‑то было не так. Рокот всегда отличался железными нервами – я видел, как он шутит под обстрелом, как спокойно перезаряжает оружие, когда вокруг свистят пули. А сейчас… Сейчас он выглядел как человек, у которого внутри что‑то сломалось.
– Ты чего смурной такой? – спросил я. Кивнул в сторону грузового отсека, куда унесли тело медсестры. – Из‑за нее?
Рокот пожал плечами. Затянулся снова, долго молчал. Потом сказал:
– Странное ощущение – стрелять по своим.
А. Вот оно что.
Я понял. Там, у водозабора, он расстреливал не каких‑то абстрактных врагов. Он расстреливал людей, с которыми еще недавно служил в одном подразделении. Может, знал кого‑то из них лично. Может, пил с ними в баре после операций, если в бункере корпорации вообще есть бары, конечно, травил байки, прикрывал спину в бою. А сегодня – положил из винтовки, одного за другим, без колебаний… Ну, да. Такое принять не просто.
– Если бы ты не стрелял по ним, – сказал я, – они бы стреляли по тебе.
– Знаю, – Рокот вздохнул, кивнул. – Все так. Но легче что‑то не становится.
Он замолчал. Докурил сигарету до фильтра, затушил о подошву ботинка. Достал из пачки следующую, щелкнул зажигалкой.
– Кудасов – ублюдок, – сказал он глухо. – Доберемся до него – лично голову оторву.
– За мной занимай, – усмехнулся я.
Рокот посмотрел на меня, усмехнулся в ответ и пихнул меня кулаком в плечо.
– Договорились.
Мы замолчали и некоторое время просто сидели рядом. Это не было тягостным молчанием, поиском нужных слов, отсутствием общих тем или еще чем‑то. Просто иногда тем, кто вместе прошел через ад, достаточно просто посидеть молча, глядя в пустоту. И это работает гораздо лучше, чем многочисленные и фальшивые слова поддержки, которыми сотрясают пространство в таких случаях.
Потом я услышал стук когтей по металлическому полу.
Хаунд пробирался между ящиками и баулами, неуклюже переступая лапами. Боевой обвес был все еще на нем, и псина явно чувствовала себя некомфортно – то ли из‑за веса, то ли из‑за замкнутого пространства, то ли из‑за полета. А скорее всего – из‑за всего одновременно.
Пес подошел ко мне и ткнулся носом в колено. Сенсоры мерцали желтым – тревога, неуверенность, дискомфорт. Я потянулся и почесал его за ухом.
– Ну что, блохозавр? Несладко тебе?
Хаунд тихо заворчал. Не агрессивно – скорее жалобно. Ему явно хотелось на землю, на твердую поверхность, подальше от этой грохочущей железной коробки.
Я потянулся к застежкам обвеса. Щелчок, другой, третий – магнитные крепления разомкнулись, и тяжелая конструкция соскользнула с боков хаунда. Я подхватил ее, отложил в сторону. Пушки, броня, аккумулятор – все в кучу. Потом разберемся.
Псина довольно фыркнула. Встряхнулась всем телом, будто сбрасывая невидимый груз, улеглась у моих ног, положила морду на лапы и прикрыла глаза.
Рокот усмехнулся, глядя на эту картину.
– Как его зовут?
Я пожал плечами.
– Понятия не имею. Иногда – псиноморф. Иногда – блохозавр. Но чаще просто «псина».
Рокот уставился на меня. В глазах – искреннее удивление.
– Ты серьезно?
– А что?
– Ты шляешься с этой собакой по руинам, она выполняет все твои приказы, в бой идет за тебя, жопу тебе прикрывает – но ты так и не удосужился придумать ей имя?
– Ну, как‑то времени не было… – протянул я.
Рокот фыркнул.
– Очень в твоем духе. Ладно, раз сам не можешь – давай помогу. Назови его… – он задумался на секунду. – Призрак. Подходит же? Появляется из ниоткуда, исчезает в никуда, хрен заметишь, пока в глотку не вцепится.
Я посмотрел на пса, ухмыльнулся и перевел взгляд на Рокота.
– Призрак? А че так слабо? Давай назовем Истребитель. Или Вулкан. Рагнерек тоже неплохо…
– А по‑моему, отличное имя, – пожал плечами Рокот.
– Угу, – кивнул я. – Прекрасное просто. Сокращенно звать его как будем? Приз? Призя?
Рокот отмахнулся.
– Ой, ну тебя! Сам придумывай тогда.
– И придумаю, – буркнул я. – Он геллхаунд. Значит, Гэл. Или Гэлли, если ласково. Эй, псина! Будешь Гэлом?
Хаунд поднял голову. Уставился на меня своими сенсорами – внимательно, изучающе. Секунду ничего не происходило, а потом пес вывалил длинный черный язык и оскалился. То ли улыбка, то ли оскал – с геллхаундами хрен поймешь.
– Жутковато выглядит, – пробормотал я.
Пес коротко гавкнул. Один раз, отрывисто. Подтверждение? Согласие? Или просто так?
  
– Ну, значит, решено, – я потрепал хаунда по загривку. – Теперь ты – Гэл.
– Очень в твоем духе, – фыркнул Рокот. – Фантазия так и прет.
– Зато язык ломать не надо, когда зовешь, – парировал я. Рокот лишь хмыкнул и затушил очередной окурок.
Пес снова улегся, прикрыл глаза. Морда довольная – насколько вообще можно судить о мимике существа, у которого половина черепа заменена металлом и электроникой.