Осколки Протокола. Пенталогия (СИ)

Уф.
Я почувствовал, как приближается откат от нейрогена, и, съехав по камню на землю, прямо в палую листву и обломки веток, облокотился спиной о камень.
Накатила усталость – тяжелая, свинцовая. Руки дрожали, в висках стучало, перед глазами плыли цветные пятна. Откат. Всегда так после форсажа. Мышцы рвало и выкручивало, сердце грохотало так, будто намеревалось выскочить из груди, в позвоночник будто загнали стальную спицу…
  
Неслабо меня скрючило…
Послышался хруст веток, и из кустов вынырнул Гэл. С разбега затормозил рядом, взрыхлил землю когтями, уселся напротив и заглянул в лицо. Сенсор мигал желтым – я уже понимал, что это значит. Тревога, беспокойство… Не сдержался, подался вперед и лизнул в лицо: мол, как ты? Живой?
Я потянулся, почесал его за ухом.
– Нормально, блохозавр. Нормально. Не переживай.
Пес фыркнул – недоверчиво, но с облегчением. Улегся рядом, положил голову мне на колено. Теплый. Живой.
Из леса появились остальные. Первым шел Рокот: автомат наготове, взгляд цепкий, настороженный. Обвел взглядом поляну, меня, догорающую химеру в отдалении, хмыкнул и качнул головой.
– Ну ты даешь, – в голосе было слышно уважение и одобрение на грани с восхищением.
– Стараюсь, – буркнул я.
Подтянулись Молот с Громом. Молот присвистнул, глядя на тушу.
– Это ты ее так?
– Нет, она сама. Споткнулась и упала. Я так, рядом постоял.
Молот заржал. Гром хмыкнул – сдержанно, но одобрительно.
Вьюга подошла молча, окинула взглядом картину. Кивнула мне – коротко, без слов. От нее это было почти как орден.
– Все целы? – спросил я.
– Царапины, – ответил Рокот. – Ушибы. Ничего серьезного.
Хорошо. Это хорошо.
Я посмотрел на догорающую химеру. Пламя уже охватило ее целиком, черный дым поднимался к серому небу. Где‑то внутри что‑то лопнуло, выбросив сноп искр. Тварь даже мертвая умудрялась устраивать фейерверки.
– Что это было вообще? – проговорил Рокот, глядя на горящие останки.
– Бот, – пожал плечами Гром. – У каждого механоида встроена программа саморемонта – при наличии возможности. Видимо, у этой без связи с Эдемом программа самовоспроизводства трансформировалась в идею‑фикс, вот и…
– Да уж, – я сплюнул на землю густой, вязкой слюной. – Самовоспроизвелась на отлично, что тут еще сказать?
– Выдвигаемся? – спросил Рокот. – Или привал?
Я посмотрел на небо. Темнело. Еще час‑полтора – и наступит ночь. Идти в темноте через эти леса – так себе идея. Но и оставаться здесь, рядом с горящей тушей…
– Отойдем подальше, – решил я. – Найдем место для ночлега. Утром двинемся дальше.
Рокот кивнул. Повернулся к остальным:
– Слышали? Выдвигаемся. Молот, Гром – вперед. Вьюга – тыл.
Народ зашевелился, построился. Я поднялся – ноги еще дрожали, но держали. Гэл встал рядом, ткнулся носом в ладонь. Пошли?
– Пошли, блохозавр. Пошли.
Мы двинулись прочь от догорающей химеры и опустевшего поселка за лесополосой. Почему‑то даже зная, что именно стало причиной его опустошения и будучи уверенным в том, что опасность миновала, устраивать ночлег в нем желания не возникало. Жутко.
М‑да. Гостеприимно нас культурная столица встречает. А то ли еще будет?
Я усмехнулся и зашагал вслед за остальными.
  
Глава 14
 
До периметра мы добрались на следующий день.
Ночь прошла без приключений – как и остаток пути.
Ну, почти без приключений. Пару раз Симба фиксировал какое‑то движение в чаще, один раз мы обходили подозрительную поляну, усеянную обломками механоидов – явно чье‑то поле боя, причем недавнее. Еще несколько раз уходили в сторону, заслышав на дороге шум моторов – хрен знает, кто здесь катается. Но в целом – тишина. Никаких химер, никаких мародеров, никаких сюрпризов. После всего, что мы пережили за последние сутки, это казалось почти подозрительным. Однако факт оставался фактом – больше сюрпризов нам здешние места подбрасывать не стали.
То, что впереди – признаки цивилизации, стало понятно по людям.
Сначала появились одиночки. Мужик с тележкой, груженной каким‑то скарбом, женщина с ребенком на руках… Малыш спал, уткнувшись матери в плечо, а она шла, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. Даже головы не повернула, когда мы прошли мимо. Я проводил женщину внимательным взглядом, борясь с желанием предложить ей помощь. Слишком уж непривычно было видеть столь беззащитного человека без сопровождения.
Потом стали появляться группы. Семьи с тюками и тележками, компании угрюмых мужиков, целые караваны из десятка‑полутора человек. Шли в обе стороны: одни – туда, куда двигались мы, другие – обратно.
Те, кто шел обратно, выглядели иначе. Не просто усталыми – опустошенными. Потерянными. Будто у них отобрали последнюю надежду и вышвырнули обратно в этот гниющий мир. Некоторые брели, глядя себе под ноги. Другие – наоборот, смотрели куда‑то вдаль, сквозь нас, сквозь деревья…
Интересно, что с ними случилось?
Хотя нет. Не интересно. Догадаться нетрудно.
– Не прошли фильтрацию? – спросил я у Ли, кивнув на очередную группу неудачников.
Китаец хромал рядом, опираясь на подобранную где‑то палку. Нога все еще беспокоила его после аварии, но он держался молодцом – ни разу не пожаловался и не попросил остановиться.
– Может, не прошли, – ответил он. – А может, не дождались своей очереди. Там‑то ждать приходится иногда неделями.
– Неделями?
– Когда больше, когда меньше… Желающих много, пропускная способность ограничена. Математика.
Я хмыкнул. Математика. Сотни людей торчат в грязи неделями, ожидая, пока их соизволят проверить и пустить за стену. А кого‑то – не пустят. Развернут обратно в эту серую зону, к мародерам, химерам и прочим прелестям постапокалипсиса.
Веселая у них тут жизнь.
– А мы? – спросил Рокот, шагавший рядом. – Тоже будем неделями ждать?
Ли покачал головой.
– Нет, мы неделями ждать не будем. Мы просто пройдем. Если на входе все будет нормально…
Он не договорил, но смысл был ясен. «Если будет нормально» – ключевые слова. А если не получится – добро пожаловать в очередь вместе со всеми остальными? Не хотелось бы. Впрочем, разберемся. Думаю, жить в очереди перед пунктом пропуска нам не придется.
Мы шли дальше. Дорога, все еще угадывающаяся под слоем грязи и палой листвы – вилась между деревьями, постепенно расширяясь. Лес редел. Появились просветы, а в просветах – палатки.
Сначала – отдельные, разбросанные тут и там между деревьями. Потом – кучками, группами. Потом – целыми рядами, образующими подобие улиц.
Стихийный лагерь.
Нет, не лагерь. Город. Палаточный город, выросший у границы периметра. Кажется, про недели китаец не приукрашивал.
Мы вышли из леса и остановились.
Передо мной раскинулось… Я даже не знал, как это назвать. Море палаток? Трущобы из брезента и полиэтилена? Табор‑переросток?
Сотни людей. Сотни, мать их, людей.
Я давно не видел столько народу в одном месте. В Москве выжившие прятались по щелям, избегали друг друга, сбивались в крошечные группки. Десяток человек – уже толпа. Два десятка – община. А тут…
Палатки стояли плотно, почти вплотную друг к другу. Между ними вились узкие проходы – грязные, вытоптанные, заваленные мусором. Тут и там дымились костры, над которыми булькали котелки и кастрюли. Пахло дымом, варевом, немытыми телами, отхожими местами. Вонь стояла такая, что хотелось зажать нос и дышать через рот. Но через рот – еще хуже. А переходить на замкнутый цикл дыхания было бы как‑то странно.
Люди были повсюду. Сидели у палаток, бродили по проходам, толпились у костров. Старики и дети, мужчины и женщины, крепкие и истощенные. Готовили еду, латали одежду, просто смотрели в никуда… На лицах – усталость, тревога и тупое ожидание. Надежда – на некоторых. На большинстве – ее отсутствие.
  
– Сколько их тут? – пробормотала Лиса.