Осколки Протокола. Пенталогия (СИ)
Рядом бормотал Ли, невнятно, но настойчиво. В промежутках между рвотными позывами слышались слова:
– Я свой… Проверьте по базе… Я пилот, меня знают…
Глухой удар. Мокрый хруст.
– Заткнись.
– Да послушайте… – голос Ли стал совсем слабым, – позовите командира… Проверьте по базе… Ли Вэй, пилот третьего ударного…
Еще удар. Тяжелый, с оттягом.
И голос бойца – ровный, равнодушный, скучающий, как у человека, которому давно осточертела его работа:
– Лежи, не дергайся. На фильтрации разберутся, что ты за свой.
Я лежал в холодной грязи, связанный и беспомощный. Парализатор отпускал – медленно, неохотно, – но двигаться я все еще не мог. Слышал стоны своих, приглушенный мат Молота, чье‑то тяжелое дыхание. И – рычание Гэла. Слабое, придушенное, но живое.
Живое.
Ну, хоть что‑то.
– Поднимайте их, – послышался командный голос. – Ведите внутрь. Раздеть, досмотреть – и в карцер. Посмотрим, что это за птицы такие…
Несмотря на всю паршивость ситуации, я не удержался, и хмыкнул. И правда неделю в очереди торчать не пришлось. Не соврал Ли, стало быть…
Правда, я рассчитывал на более радушный прием, но, по крайней мере, мы оказались внутри. А дальше…
А дальше – посмотрим.
Глава 15
Изнутри фильтрационный лагерь выглядел совсем иначе.
Снаружи я видел только ворота, вышки и верхушки бараков за колючкой. Казалось – ну, лагерь и лагерь. Временное пристанище для тех, кто ждет проверки. Что‑то вроде перевалочного пункта.
Ага. Конечно.
Стоило пройти через ворота, как стало понятно – все, что видно снаружи, это витрина. Красивая обертка для тех, кто стоит в очереди и надеется на лучшую жизнь. А внутри…
Внутри была тюрьма.
Высокий забор из профнастила – серый, глухой, без единой щели – отсекал внутренний двор от внешнего мира. За ним тянулись длинные бараки, тоже серые, с узкими зарешеченными окнами под самой крышей. Между бараками – утоптанная земля, кое‑где присыпанная гравием. Вышки по углам. Прожектора. Колючая проволока поверх заборов – не одинарная, а в несколько рядов, спиралью.
И люди.
Люди в серых робах, которых вели куда‑то под конвоем. Отряд человек в двадцать – мужчины, женщины, даже пара подростков. Руки за спиной, головы опущены, лица серые, испуганные. Конвоиры по бокам – в броне, с автоматами, с тем особым выражением скуки на лицах, которое бывает только у людей, привыкших к рутинной работе.
Отряд прошел мимо, и никто не посмотрел в нашу сторону. Никто не попытался заговорить. Просто прошли – молча, покорно, как стадо на убой.
Веселое местечко, ничего не скажешь…
– Шевелись! – рявкнул конвоир за спиной, и меня подтолкнули прикладом между лопаток.
Всю нашу компанию в наручниках вели через двор. Молот шел впереди, по бокам от него – сразу четверо конвоиров. После того, как громилу уложили и спеленали, он, похоже, проникся к местной охране определенным уважением и вел себя смирно. Рокот шагал рядом со мной – лицо непроницаемое, но взгляд цепкий, бродит по сторонам, подмечает все мелочи. Остальные – позади. Гэла я не видел. Его утащили куда‑то отдельно сразу после того, как нас подняли с земли. Суки. Надеюсь, с ним все в порядке.
– Послушайте, – голос Ли раздался откуда‑то сзади. Хриплый, но настойчивый. – Свяжитесь с командованием. Я Ли Вэй, пилот третьего ударного. Меня знают. Позвоните полковнику…
Глухой удар. Сдавленный вскрик.
– Заткнись, – равнодушно произнес конвоир. – Сказано – на фильтрации разберутся.
– Но я…
Еще удар. На этот раз Ли замолчал.
Я покосился на Рокота. Тот едва заметно качнул головой. Не дергаться. Не лезть. Ждать. Он был прав, конечно. Сейчас любая попытка вмешаться только ухудшит ситуацию. Но все равно – паршиво.
Нас довели до одного из бараков и остановили у входа. Конвоир – тот самый, что командовал операцией у ворот – оглядел нашу группу и кивнул своим людям.
– Этих – по одному. Стандартная процедура.
– У них что, правда механоид ручной? – спросил кто‑то из бойцов, глядя на нашу группу с откровенным любопытством.
Тот лишь плечами пожал.
– Техники посмотрят, какой он «ручной».
Я дернулся.
– Он не опасен. Это мой…
– Заткнись, – конвоир даже не повернул головы. – Разберемся.
Разберемся. Ага. Очень обнадеживает.
Бойцы начали растаскивать нашу группу. Молота повели куда‑то налево – громила оглянулся на меня, я кивнул ему: держись. Он кивнул в ответ и скрылся за углом барака. Вьюгу и Лису увели в другую сторону. Гром, Серый, Шило – каждого уводили отдельно, в разные двери, разные коридоры.
Разделяют. Логично. Чтобы не сговорились, не устроили чего. Стандартная процедура, как и сказал командир. Только от этого не легче.
Рокота увели последним. Он посмотрел на меня – долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось: «Держись. Выберемся». Или мне так показалось. А потом и он исчез за одной из дверей.
Я остался один.
– Пошел, – конвоир ткнул меня в спину. – Прямо и направо.
Я пошел.
Комнатушка оказалась тесной и холодной.
Бетонный пол, бетонные стены, тусклая лампочка под потолком в металлическом плафоне. Никакой мебели, только металлическая скамья вдоль стены и крючки для одежды. Пахло сыростью, хлоркой и чем‑то кислым и неприятным. То ли потом, то ли страхом…
Конвоир втолкнул меня внутрь и встал у двери, положив руку на автомат. Второй остался у дверей, страховал напарника оттуда.
– Раздевайся, – буркнул конвоир.
Я пожал плечами – насколько позволяли связанные за спиной руки.
– А как я должен это сделать?
Конвоир поморщился, шагнул ко мне и, достав нож, одним движением перерезал пластиковые хомуты. Руки отозвались болью – кровь хлынула в затекшие пальцы, покалывая тысячей мелких иголок.
– Давай, шевелись. Не на курорте.
Я принялся стягивать броню. Наплечники, наручи, нагрудник… Каждый элемент аккуратно складывал на скамью. Броня была хорошая – хотелось бы ее еще попользовать. Хотя, судя по обстановке, мои пожелания тут никого не волновали.
– Все снимай, – уточнил конвоир, когда я остался в поддоспешнике. – Полностью.
– Полностью – это в смысле совсем полностью? Или до белья?
– Ты тупой или прикидываешься? Догола.
Я хмыкнул, но спорить не стал. Стянул поддоспешник, белье, носки. Аккуратно сложил все на скамью рядом с броней. Выпрямился, развел руками – любуйся, мол.
Конвоир скользнул взглядом по моему телу. Взгляд задержался на портах под импланты. Лицо у охранника дернулось – то ли брезгливость, то ли что‑то еще.
– Вперед, – он мотнул головой в сторону двери в противоположной стене. – В душ.
Душ – это было громко сказано.
Тесная бетонная каморка два на два метра. Ржавая труба под потолком, на ней – несколько форсунок. Слив в центре, забитый чьими‑то волосами. На стене – кусок мыла на веревочке, серый и потрескавшийся. Роскошь, блин.
Я шагнул внутрь. Дверь за спиной лязгнула.
– Руки на стену, – раздался голос откуда‑то сбоку. – Ноги шире.
Я подчинился. И тут же понял, зачем.
Вода ударила в спину – ледяная, обжигающая. Я стиснул зубы, но не дернулся. Не дождетесь.
– Что, холодно? – в голосе конвоира слышалась ухмылка.
– Нормально, – процедил я сквозь зубы. – Я в Москве зимой купался. В проруби. С утятами.
– Заткнись.
Вода тугой струей хлестала по спине, по плечам, по голове. Холодная, мать ее, до костей пробирающая. Я стоял, упираясь ладонями в склизкую бетонную стену, и думал о том, что утята – это я, конечно, приврал. Не было никаких утят. И проруби не было. Но не признаваться же, что у меня сейчас яйца к гландам поднимаются от этого «бодрящего» душа.
Минуты через три, показавшиеся мне вечностью, конвоир решил, что я достаточно чистый. – Выходи.
Я пробурчал под нос ругательство, и шагнул к двери. С меня текло, зубы норовили застучать, но я держался. Не хочется доставлять удовольствие этим гоблинам.