Осколки Протокола. Пенталогия (СИ)
Нащупав фастексты быстросброса, сбросил бронежилет. Вжикнул молнией рабочей куртки, кое‑как стянул ее и обросил в сторону. Все. Остальное – штаны, ботинки, футболка – все мое. Сойду за потерпевшего… На какое‑то время.
Встав на четвереньки, я попытался сориентироваться. Повсюду гудел огонь, над полом стелился дым, и я закашлялся. Проклятье… Идти наружу той же дорогой нельзя. Должен быть другой выход. И думаю, что я знаю, где его искать.
Встал. Колени подогнулись, но я устоял, схватившись за обломок стойки. Жар бил в лицо, пламя быстро распространялось по залу. Я зажал нос рукавом и двинулся вперед, едва не теряя сознание от боли.
Я полз, где не мог идти, и шел, где не мог ползти – между перекрученных стоек и бетонных обломков, сквозь дым, сквозь жар, сквозь собственную боль. Ребра орали, грудь горела, глаза слезились от дыма… Но с каждым шагом я был все ближе к цели – к двери, из‑за которой появился Плесецкий.
Ввалившись в каморку, я едва не упал, схватился за стол, навалился на него грудью и закашлялся. Бумаги на столе тут же покрылись красными брызгами. Блин. Наверное, это совсем плохо, да?
Отдышавшись – насколько вообще можно отдышаться с дыркой в груди – я огляделся. Небольшое помещение, заваленное бумагами и распечатками. Стол, кресло, ноутбук с треснувшим экраном – видимо, достало взрывной волной. На стене – белая доска с формулами, написанными характерным мелким почерком Плесецкого. Несколько мониторов, тоже мертвых. И – окно. Небольшое, но достаточное, чтобы протиснуться. За мутным стеклом – вечернее небо и кусок бетонной стены соседнего корпуса. Первый этаж. Земля – чуть ниже подоконника.
Пойдет.
Я добрался до окна, провернул ручку и толкнул раму. Заскрежетало – это окно последний раз открывалось вечность назад… Навалился, дожал. В лицо ударил свежий воздух – после дымного ада серверной он показался ледяным, и я невольно сделал глубокий вдох. Зря. Грудь прострелило болью, в глазах замерцало, и я понял, что сейчас отключусь.
Не сейчас. Не здесь. Давай, боец. Вперед.
Я перевалился через подоконник. Руки поехали по мокрому металлу, тело качнулось – и я полетел вниз, не успев сгруппироваться. До земли оказалось больше, чем я ожидал, метра полтора, может два… Приземлился на бок, на раненую сторону, и боль была такая, что перед глазами не потемнело – побелело. Яркая, слепящая белизна, как от тех прожекторов в ангаре, а потом…
А потом ничего.
В очередной раз.
* * *– … он дышит?
Голос. Откуда‑то сверху. Далекий, будто через вату.
– Дышит, дышит. Посмотри, что у него на груди… Это что, пропуск? Зорин… Зорин Антон Сергеевич. Офицер охраны. Ого. Совсем плох, гляди – вся футболка в крови.
– Внутри кто‑то еще есть?
– Хрен знает. Там завалы, пожарные работают… И вояки никого не пускают. Ладно, это явно не террорист. Давай его на носилки и в машину. Быстро.
Меня подхватили чужие руки – грубоватые, торопливые, но умелые. Приподняли, переложили. Что‑то жесткое и плоское под спиной – носилки. Ремни на груди – не затянули, просто накинули. Понесли. Мир покачивался, над головой проплывали фонари, далекие столбы дыма, красно‑синие всполохи мигалок.
Потом – лязг, толчок, железные стенки. Машина. Скорая, судя по запаху дезинфекции и тому, как гудело под полом. Носилки щелкнули в крепления.
Дальше – урывками.
Кто‑то задрал футболку. Присвистнул.
– Ну и каша… Кто его так залатал? Он сам, что ли? Бинт, скотч… Творчество, блин…
– Осторожнее. Наложи нормальную повязку, вкати гемостатик и обезбол и оставь пока. Пусть врачи разбираются.
– А не помрет?
– Не должен. Рана тяжелая, но состояние, вроде стабильное.
– Ну, как скажешь…
Укол в плечо – и через несколько секунд боль начала отступать. Не ушла, нет – просто отодвинулась, как будто кто‑то убавил громкость. Из невыносимой стала просто сильной. Из «я сейчас сдохну» перешла в разряд «ну может не сегодня». Прогресс.
Чужие руки сноровисто перевязывали грудь. Бинт, тампон, еще бинт. Пластырь. Давящая повязка – плотная, тугая, стягивающая ребра.
– Готово. Стабилен. Пусть лежит, следующего тащите.
Голоса отдалились. Шаги. Машина не двигалась – стояла на месте, двигатель не работал. Спасатели ушли – за следующим раненым, за следующим телом, за следующим куском этого дерьма, в которое я всех втянул.
Я лежал и слушал.
Где‑то в кабине хрипела рация, снаружи доносились обрывки команд, лязг оборудования, далекий вой пожарных сирен. Внутри кузова – никого. Я один.
Сейчас. Или никогда.
Я открыл глаза. Потолок кузова, тусклая лампа, стеллаж с медикаментами. Скосил взгляд – задние двери приоткрыты. Снаружи мелькали фигуры, но никто не смотрел в мою сторону. Все были заняты. Всем было не до раненого охранника на носилках, которого уже перевязали и обкололи.
Ну и отлично.
Я сдвинул ремни и сел. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Переждал. Обезбол работал, боль была далекой и тупой, как чужая.
Я спустил ноги с носилок, качнулся, ухватился за стеллаж, и вдоль него побрел к выходу. Оставаться мне здесь нельзя. Нужно уходить. Именно сейчас, пока суматоха, пока никто ничего не понимает. Потому что потом будет поздно.
Я шагнул наружу, спрыгнул – невысоко, сантиметров сорок, но колени все равно подломились. Устоял. Пошел – вдоль борта машины, за контейнер, за угол. Каждый шаг – как по минному полю. Не от боли – от ожидания окрика за спиной. «Эй! Стой! Куда⁈»
Окрика не было.
Я завернул за угол, миновал мусорные баки, протиснулся между контейнерами и вышел к забору. Служебная калитка. Не заперта – во время эвакуации все двери нараспашку. Толкнул, прошел, закрыл за собой. Отлично.
Улица. Зеваки, машины, мигалки вдалеке. Оцепления вроде нет. Пока нет. Не успели. Ладно. Движемся дальше. Обычный мужик в грязной футболке, с перевязанной грудью. Пострадавший. Контуженный. Один из многих.
Я пошел. Медленно, неуверенно, спотыкаясь на каждом шагу – но шел. Прочь от дата‑центра, прочь от промзоны, прочь от выбора, который меня заставили сделать.
Но что‑то мне подсказывало, что этот выбор мне еще аукнется. Если я, конечно, вообще выживу…
Эпилог
Я открыл глаза и некоторое время пытался понять, где я нахожусь. В голове все еще мелькали обрывки воспоминаний. Боль в груди, ускользающее сознание, какая‑то подворотня, в которой я упал в грязь, и, понимая, что сил подняться не осталось, залез в карман штанов.
Маленькая, плоская коробочка. Моя личная страховка. Кнопка вызова эвакуационной команды «Сай‑Фай Медикл» – команды, которая не задает вопросов, если за страховку отвалена кругленькая сумма. И плевать, что счет анонимный, а личность клиента – поддельная. Главное – сам факт оплаты, которую они должны отработать.
Обычно – отрабатывали. Иногда даже вступая в противостояние с полицией, уличными бандами или силовым блоком других корпоратов.
Но не в этот раз. «ГенТек» им оказался не по зубам.
Скорая, тряска на ухабах, дерганина на поворотах – и голос. «Мы его теряем!». Разряды дефибриллятора, визг тормозов, и другой голос: низкий, будто синтезированный. «У вас в машине – имущество корпорации 'ГенТек». Перегрузка в черный фургон, стремительная поездка по улицам, операционный стол… А потом – темнота.
Фуф. Дерьмо.
Я тряхнул головой и попытался сфокусировать взгляд на окружении, хоть как‑то вернуться в реальность.
Синее свечение. Матово‑серый потолок, кольцевые рамки сканеров, замершие по бокам. Тихое гудение оборудования – ровное, спокойное, будто ничего не произошло. Фиксаторы на запястьях и лодыжках. Подголовник под затылком. Щуп нейроинтерфейса – все еще в порту, у основания черепа. Холодный металл, знакомое ощущение контакта.
Я лежал, смотрел в потолок, и не мог пошевелиться. Не потому, что фиксаторы держали – они были скорее символическими. А потому что голова была набита под завязку, как рюкзак, в который запихнули втрое больше положенного, и каждая попытка сосредоточиться отзывалась тупой, давящей болью в висках.