Колодец Смерти

— «НЧС» — эти буквы говорят вам что-нибудь?
— Да, — ответил он после долгого молчания.
Стоя, невидимая, за стеклом, Луиза вздрогнула и чуть не уронила кружку с кофе. Продолжение обещало быть интересным.
— Слушаю вас.
— Эти три буквы были нарисованы баллончиком с черной краской на капоте машины лицейского учителя по фамилии Шабан.
— Вы так хорошо это помните, потому что сами это сделали?
  
— О! — рассмеялся Брока. — Это тоже есть в длинном списке ваших обвинений? А разве срок давности еще не прошел?
— Просто ответьте мне на вопрос. Вы разбили машину учителя и оставили на ней граффити — да или нет?
— Нет.
— Вы хотите, чтобы я поверила, будто через двадцать лет вы помните буквы, написанные на капоте машины, хотя не имеете к этому вандализму никакого отношения?
— Мне не нужно, чтобы вы чему-то верили. Я говорю то, что есть.
— Что означает это «НЧС»?
— Понятия не имею.
Леа покачала головой и продолжила:
— Вы отрицаете, что обвиняли господина Шабана в любовной связи с Кларой Жубер?
Вопрос, который вовсе не был вопросом, застал подозреваемого врасплох, и он не смог скрыть своего изумления. Брока сделал паузу; легкая тень беспокойства пробежала по его лицу, но он снова взял себя в руки:
— Нет, не отрицаю.
— Но это было ложью.
— Я этого не знал.
— Вы действительно верили, что у Клары был роман с учителем физкультуры?
— Абсолютно. Иначе почему я обвинил его?
— Может быть, из ревности?
Брока смотрел на Баденко напряженным, тяжелым взглядом, от которого становилось не по себе. Казалось, его глаза хотят проникнуть в голову Баденко и вскрыть ее намерения.
— Вы на ложном пути, — ответил он сквозь зубы.
— Однако Клара Жубер вычеркнула вас из своей жизни.
— Повторяю вам: вы на ложном пути.
Что-то в его физическом состоянии изменилось. Казалось, Брока съежился, словно пытаясь сдержать внезапно нахлынувшую энергию. Уж не разбудила ли Леа вулкан, который вот-вот извергнет лаву?
— Вы как будто не в своей тарелке, господин Брока. Что случилось? Это упоминание Клары Жубер так вывело вас из равновесия? Наверное, незаживающая душевная рана? — провоцировала его Леа.
Брока напрягся еще больше. Его маска человека, не поддающегося никакому давлению, шла трещинами, обнажая бурлящую магму эмоций.
— Мы знаем, что Клара вычеркнула вас из своей жизни. Наверняка после стольких лет исключительно близких отношений это причинило вам боль? По словам господина Жубера, вы примерно раз в год приезжаете и сидите один в ее комнате? Должны ли мы видеть в этом ритуале вашу одержимость ею?
При этих словах волна гнева исказила лицо Брока, и он содрогнулся всем телом. Теперь Луиза лучше поняла нежелание Келлера снять с него наручники. Потому что здесь, прямо за полунепроницаемым окном, находилась скороварка, готовая взорваться. Брока сверлил Леа взглядом. Его лицо излучало ненависть и презрение. Вся его поза была угрозой. Казалось, он сейчас бросится вперед. Прошло несколько секунд, но вопреки всем ожиданиям мужчина закрыл глаза, сделал вдох и вернул лицу обычное выражение.
— Я пользуюсь своим правом хранить молчание, — заявил он.
После этого Келлер и Баденко в течение двух часов вели допрос по очереди, все время задавая в разной формулировке одни и те же вопросы: о распорядке дня, о надписи «НЧС», о Валериане Дюкуинг, о Магиде Айеде и Кларе Жубер. Безрезультатно. Брока на все однообразно отвечал, что у него есть право хранить молчание. В конце концов в час дня жандармы решили передохнуть и отправили подозреваемого обратно в камеру.
 – 41 – 
 Возьми все, что можешь взять! 
Клара изучает свой взгляд в зеркале. Она знает Тиба наизусть. Знает, что должна быть красивой в его глазах. Тиб не любит косметику, всякие ухищрения, обманки. Наштукатуренные девицы не в его вкусе. «Излишний макияж только подчеркивает недостатки, вместо того чтобы их замаскировать», — однажды объяснил он ей. Вспоминая это, Клара чувствует, что улыбается. Но это грустная улыбка. Скорее, гримаса, в которой уже чувствуется горечь предательства. Она разглядывает свой черный джемпер, облегающий в бедрах и более свободный на уровне груди с вырезом «лодочкой» и драпировкой; любимые джинсы, оставшиеся после матери, обтягивающие ее длинные ноги, демонстрируя круглые ягодицы. Она завязывает волосы простым узлом и выпускает несколько игривых прядей вокруг лица. Вот: все, как ты любишь, и безо всяких ухищрений.
Раздается три негромких стука. Она открывает.
— Входи, Давид. Тебя никто не видел?
— Нет, не волнуйся. Вечером по понедельникам в интернате почти никто не ходит по коридорам между общежитием и кинозалом.
— Спасибо, что пришел.
— НЧС, — отвечает он, показывая на видеокамеру, словно это само собой разумеется.
Он замечает, что Клара нервничает, и на его лице появляется озабоченное выражение.
— Знаешь… если ты… если ты не уверена…
— Все в порядке, Давид! Все нормально!
— Окей. Тогда где мне встать?
— Там, — говорит она, указывая на ванную комнату. — Оставь дверь приоткрытой. И начинай снимать, только когда меня уже не будет в кадре. Понял?
— Разумеется, понял! Ты что, не доверяешь мне?
Давид исчезает в ванной комнате. Клара подходит к кровати, включает маленький ночник и гасит верхний свет. Мягкое приглушенное сияние окружает ее, углы комнаты тонут в темноте. Клара садится и ждет. В зловещей тишине комнаты тиканье часов похоже на постукивание карманным ножом, и этот звук невыносим.
— Давай, Тиб, шевелись, — бормочет она, чтобы заставить замолчать нечистую совесть.
От стука в дверь Клара вздрагивает. Живот сводит судорога, но она весело кричит:
— Входи!
Тибо входит в комнату. Он счастлив. Он неописуемо счастлив. Это видно! Его глаза медового цвета сияют таким блеском, которого она уже много лет у него не видела.
— Привет, дорогая! — говорит он.
И идет к ней притворно расслабленной походкой парня, у которого все зашибись, которому жизнь улыбается и будет улыбаться вечно. Только это фальшь! Потому что Тиб — из тех парней, что получают ведра дерьма с самого рождения. Его имидж всегда был ниже дна, и единственное, что смягчает его боль, — это показное безразличие. «В конце концов, ты лжешь не меньше, чем те, кого ты осуждаешь», — говорит себе Клара.
— Твоя эсэмэска меня удивила… конечно, приятно удивила! — добавляет он.
Затем он садится на кровать, которая отзывается жалобным скрипом пружин.
— Я хотела тебя видеть… нет, мне было необходимо тебя видеть, Тиб, — шепчет она, опустив глаза. — Я скучаю по тебе, понимаешь?
Клара слегка наклоняет голову и улыбается ему. Она знает, как надо улыбаться парням. Лицо ее друга загорается счастьем и еще чем-то… «Желанием», — думает она.
— Кажется, я забыла о тебе в последнее время?
Тибо слегка пожимает плечами с видом «Ой, да брось, ничего страшного! Проехали!», и кровать вибрирует под тяжестью этого жеста. «Тиб, ты снова лжешь, я знаю, что ты страдаешь», — говорит она себе, прижимаясь к нему. А он покровительственно обнимает ее за шею — это ощущение горячей тяжелой массы всегда ее успокаивало, но сейчас вызывает дрожь.
— Все хорошо, Клара? — спрашивает он с нежностью, поглаживая пряди ее волос.
— Не совсем…
— А что случилось?
— Мне придется причинить боль тому, кого я люблю, — шепчет она.
Тибо хмурится, на лбу у него возникают две морщины, и она узнает это выражение лица, присущее только ему, — смесь задумчивости и недоумения.
  
— Можешь объяснить?
Клара слегка поворачивает голову и утыкается кончиком носа в пухлую шею своего друга. Она ясно чувствует волну желания, от которого электризуется его кожа и содрогается тело.
— Не могу тебе объяснить, — шепчет она ему в ухо.
И ее томное дыхание снова заставляет его содрогнуться. «Вот сейчас, — говорит она себе, — пока есть силы». Быстрым и грациозным движением она садится к нему на колени верхом.