Колодец Смерти

— Я приготовила горячие напитки, — сказала мать Денизы. — Не стойте на холоде, пойдемте.
Они последовали за ней на кухню. Там за столом сидела Клотильда, свесив со стула маленькие пухлые ножки. Перед ней стояла нетронутая чашка с шоколадом, распространяя мерзкий запах какао и остывшего молока. Наклонившись над столом, девочка что-то рисовала; ее пальцы были испачканы фломастером. Личико Клотильды потеряло выражение детской беззаботности, и она смотрела на свой рисунок сосредоточенным угрюмым взглядом. Папа отправился на небо, он стал ангелом и теперь оберегает ее. Вот что она повторяла себе, пытаясь найти в этом смысл. Александр еле сдерживал рыдания: будь он более прозорливым, трагедии удалось бы избежать. Но Жубер успел его опередить, и Давид погиб.
  
— Александр, вы что-нибудь выпьете?
— Спасибо, но я… кажется, я не в состоянии ничего проглотить.
Мать Денизы ответила ему полным сострадания взглядом, от которого у него скрутило желудок. Если бы они все знали! Если бы у них было хоть малейшее представление о его вине!
— Мне надо проветриться, — произнес он сдавленным голосом. — Я возьму машину Давида.
***
Валериана уже была на месте, когда он приехал на практически пустую стоянку у озера Пайолль. Александр внимательно оглядел молодую женщину. Теперь она не имела ничего общего с девочкой-подростком, которую он знал. Правда, она всегда казалась ему странной — какой-то неуловимой, «вещью в себе». Но сейчас было другое: угрюмость и скорбь на ее лице, исключавшие всякую мысль о сближении, бросались в глаза. Кокер-спаниель на поводке, смирно сидевший у ее ног, единственный вносил в эту картину какую-то душевную ноту.
— Привет, Лери.
— Привет.
Бывшие лицеисты смущенно переглянулись. Прошло двадцать лет. Они чувствовали себя абсолютно чужими друг другу — а было ли когда-то иначе?
— Как ты?
Она пожала плечами, разглядывая свои «Мартенсы» с высокой шнуровкой.
— Я только одного хочу: чтобы все это прекратилось, раз и навсегда… А ты как? — добавила она и посмотрела ему в глаза.
— Ужасно, — вырвалось у него.
Валериана кивнула, ее глаза заблестели от слез, и наступило тяжелое молчание. Нетерпеливый лай кокера вывел их из оцепенения.
— Тихо, Бальто! — прикрикнула на него Валериана. — Алекс, может, мы…
— Да, пойдем.
И он последовал за Валерианой по тропинке, огибающей озеро. Явно радуясь открытию этого огромного горного простора, Бальто натягивал поводок, обнюхивал пучки травы, вилял хвостом и регулярно задирал заднюю лапу, чтобы пометить территорию.
От измороси поверхность озера превратилась в стального цвета зеркало, в котором идеально отражалось облачное небо.
— Отсюда не больше пятнадцати минут, если не придется блуждать, — сказала она, продолжая идти вперед.
— К дому нет ни одной дороги?
— Нет. Во всяком случае, не было в 2002 году. Жуберов как раз привлекала недоступность этого места.
Они миновали озеро и вышли на огромный зеленый луг, окруженный елями. Упругая почва проседала под их ногами, и Александр несколько раз поскальзывался на мокрой траве. Перейдя через ручей, они углубились в сырой подлесок. Морось на листве, стекая, тихо кропила землю, раскрывая пьянящие запахи древесины и перегноя. Валериана нерешительно шла впереди, озираясь по сторонам в поисках каких-нибудь ориентиров двадцатилетней давности. Алекс терпеливо следовал за ней, стараясь не споткнуться о корни, которые скрывались под лиственным ковром, и молился, чтобы дневник Клары оказался в семейном шале. Они были в пути уже не меньше двадцати минут, когда впереди открылась поляна.
— Кажется, мы пришли! — воскликнула Валериана и торопливо направилась к опушке. Александр несколькими шагами догнал ее и внимательно оглядел овальную просеку, окруженную голыми деревьями и густыми елями.
— Вон там! — сказал он, указывая на бревенчатый домик-шале, частично скрытый огромной елью.
Они подошли к нему и остановились. Дом был не только отремонтирован — деревянная отделка заново покрыта лаком, шиферная крыша почищена — но и над входной дверью висела светлая деревянная доска. На ней были выжжено слово «КЛАРА».
— Ты это видела раньше?
— Доска выглядит совсем новой… Нет, двадцать лет назад ее не было.
Александр огляделся. Они были одни. В тусклом сером свете поляна напоминала заросшее кладбище, потревоженное мелким сеющим дождем. Глухой шум леса внезапно разорвали металлические крики вороны, и кокер залаял, срываясь с поводка.
— Бальто, тихо!
Пес заскулил от разочарования, а Шаффер с трудом унял дрожь.
— От этого места у меня мурашки по коже, — пробормотал он, кладя рюкзак на землю. — А особенно в эту погоду — готовая декорация к фильму ужасов.
Александр осмотрел массивную входную дверь, запертую на щеколду с навесным замком. Он достал из рюкзака ломик, резким и сильным движением сорвал замок, затем отодвинул стальную петлю и открыл дверь. Тусклый свет проник внутрь, осветив комнату около двадцати квадратных метров, скромно обставленную, но чистую. Александр огляделся: одну стену занимал кухонный уголок, напротив — буфет, стол, две лавки и небольшая ниша с туалетом. Лестница с врезанными ступенями вела на чердак.
— Вижу, Жубер обустроился. Теперь здесь гораздо удобнее, чем двадцать лет назад, — заметила Валериана, привязывая поводок к ножке стола. — Бальто, лежать!
— Смотри! — сказал Александр и указал на сундук под одной из лавок. С бьющимся сердцем он присел на корточки и придвинул к себе тяжелый металлический ящик.
— Дай мне кусачки, здесь навесной замок, — сказал он Валериане, стоящей за его спиной.
Через минуту металл уступил давлению острых стальных челюстей. Александр вздрогнул: под крышкой оказалась Клара. Младенец, ребенок, подросток, то улыбающийся, то надувшийся, под ненасытным взглядом невидимого фотографа.
— Твою мать… Остатки того самого мемориала в Ибосе!
Наступило тяжелое молчание, в котором Александр и Валериана перебирали фотографии. Некоторые были напечатаны в увеличенном формате. Сундук был доверху наполнен ими. Сердце Александра сжалось: восхитительная и непобедимая Клара материализовалась перед ним, возникнув из прошлого, которое было словно вчера, а вместе с ней хлынул поток пронзительных воспоминаний. Она осталась его самой искренней и сильной любовью, любовью всепоглощающей, которая медленно пожирала его и от которой он так по-настоящему и не исцелился. Какой-то стон заставил его поднять голову. Валериана сидела на лавке, пристально глядя на большой черно-белый портрет Клары. Слезы, крупные, как горошины, медленно текли по ее бледным щекам. Александр закрыл глаза, и картины того дня, 27 июня 2002 года, убийственными вспышками замелькали у него перед глазами, а к горлу подступили рыдания. Прошло какое-то время, наполненное мучительными воспоминаниями. Когда он снова открыл глаза, бледное солнце этого серого дня уже клонилось к закату, а высокие ели, обступившие домик, начали заполнять его своими тенями.
Окаменевшая от горя, Валериана сидела не двигаясь, глядя в пустоту. Александр вздохнул, проглотил слезы и заставил себя думать о детях. Вспомнив их невинные улыбки, он почувствовал прилив сил и продолжил рыться в сундуке. Вскоре его пальцы наткнулись на толстый твердый переплет, и он извлек его со дна. Черная кожаная обложка, буквы имени, вытисненные на коже, — это был дневник Клары!
— Нашел, — пробормотал он.
— Я зажгу свечку, — ответила Валериана слабым голосом.
 – 64 – 
 Из заброшенного амбара доносился гвалт 
  
Спонтанное вторжение в гарнизон пожарной охраны, а затем к андайским жандармам не дали никаких результатов, и день уже клонился к вечеру, когда Луиза выехала на длинную дорогу, разделяющую луг надвое. Туман рассеялся к двум часам, уступив место нудному моросящему дождю. Ветви сгибались под влажным воздухом, отовсюду капало. Посреди огромного луга на сером фоне неба выделялась белая усадьба баскской фермы с зеленым фахверком и красной крышей. Позади нее в глубине территории находился длинный сарай из гофрированного железа, а за ним — обширный огороженный участок, на котором паслись десятки овец, издавая время от времени блеяние, заглушавшее звон их колокольчиков. Жандарм поставила машину на ручной тормоз и вышла. Движение занавески за окном подсказало ей, что в доме кто-то есть. Она подходила к крыльцу, когда на пороге появился мужчина в рабочем комбинезоне. Он был крепкого телосложения, а лицо словно вытесано топором. Луиза представилась, и мужчина кивнул, но в его взгляде появилась некоторая настороженность.