СМЕРШ – 1943. Книга вторая (СИ)

Выскочили на крыльцо и сразу же, нос к носу, столкнулись с Сидорчуком. Сержант на ходу вытирал руки тряпкой. Похоже, с утра пораньше проверил свою обожаемую «полуторку» и теперь шел к капитану за указаниями.
— Ильич! Заводи машину. Едем в баню, — распорядился Котов.
— В баню? — обрадовался Сидорчук. — Давно пора.
— Не мыться, Ильич, — оборвал его капитан. — Вопрос посерьезнее.
  
Не прошло и пяти минут, как мы уже загрузились в «полуторку» и двинули со двора штаба. Котов как всегда сидел в кабине, мы с Карасевым устроились в кузове.
Старлей посмотрел на меня таким пристальным взглядом, что сразу стало понятно — сейчас будет какой-то не очень приятный разговор.
— Ну что терпишь? — усмехнулся я, — Начинай уже.
  
Глава 4
 
Я смотрел на старлея. Он — на меня. Я — ждал. Он — тоже. Наверное, собирался с мыслями.
Потом вообще вытащил папиросы и закурил. С остервенением, жадно затягиваясь. Словно хотел надышаться табачным дымом на всю оставшуюся жизнь.
Наконец, щелчком отбросил окурок за борт.
— Слышь, лейтенант… — начал Карась, глядя не в глаза, а куда-то в район моей переносицы. — А ведь ты ушлый.
— В смысле?
Я сделал вид, что поправляю гимнастёрку, хотя необходимости в этом не было. Лучше, чем есть, она уже не станет.
— В прямом, — Карась скривился, словно от зубной боли. — Слишком хитрожопый для простого шифровальщика из особого отдела. Я таких стоумовых много повидал. Раньше. Когда другой жизнью жил. Другими интересами. Насмотрелся досыта.
Старлей прищурился и резко подался вперед, ближе ко мне. Оперся рукой о колено. Наклонился.
— Знаешь, кого ты мне напомнил? Там, в оперативной комнате? — спросил он свистящим шёпотом.
Карась вдруг понизил голос. Будто опасался, что наш разговор могут услышать Сидорчук и Котов.
Я оторвался от гимнастерки, поднял взгляд, спокойно посмотрел старлею в глаза.
— Кого?
— Каталу. Был у нас в Одессе, еще до войны, один такой деятель. Сеня-Артист звали. Руки — золото, язык — помело. Кручу-верчу, обмануть хочу. Не дай боже́ тебе с ним за карточный стол сесть. Все. Без штанов уйдешь. У этого шуллера всегда было по пять тузов в рукаве.
Карась усмехнулся, но глаза его при этом оставались холодными.
— Вот и ты так же. Показываешь одно, говоришь другое, а в уме держишь третье. Я же видел, как ты их… — Старлей поднял руку, крутанул указательным пальцем. — Вот так. И Котова, и Назарова.
Я изобразил удивление:
— О чем ты? Не понимаю. Просто доложил обстановку. Рассказал все, что произошло.
— Не заливай, — перебил Карась жестко. — Знаешь, что самое удивительное? Майор с капитаном думают, что с тебя спрос чинили. А я со стороны наблюдал. Видел. Ты не отчитывался, лейтенант. Не звезди. Ты их проверял. Аккуратно так, вежливо, по уставу. Но проверял. Прощупывал. Разложил на составные части, как пацанов несмышлёных.
Ах ты ж… Я мысленно отвесил себе подзатыльник. Осторожнее надо быть, Волков. Осторожнее.
Карась — не просто балагур и весельчак. У него звериное чутье на людей. Уличная школа выживания, помноженная на опыт оперативника. Он нутром чует фальшь, даже если не может ее логически обосновать.
— Тебе показалось, Миша, — ответил спокойно, даже небрежно. Типа меня совсем не парит тема разговора. — Просто ситуация критическая. Нервы на пределе. Вот и мерещится всё подряд.
— Показалось… — усмехнулся старлей, — Когда кажется –крестятся. Я факты сопоставляю. Смотрю и выводы делаю. Ты чего-то своё крутил. С капитаном вообще разговаривал, будто он босяк с Привоза, а ты легавый, который его на чистую воду вывести хочет. Реакции проверял. И с майором так же. Потом брехня твоя… Зачем меня прикрыл? Я тебя просил об этом?
В голосе Карася вдруг прорезалась обида. Настоящая, жгучая мужская обида.
— Ты думаешь, она мне была нужна? Твоя помощь? — продолжал он, зло сузив глаза. — «Карасев обеспечивал охрану»… Тьфу! Красиво соврал. Благородно. Только в подачках не нуждаемся, Соколов.
— Это не подачка!
Наш разговор начал меня раздражать. Как и неуместная внимательность старлея к деталям. Без того задница подгорает с чертовым Крестовским. Того и гляди, эта гнида Курскую битву сорвет. Теперь еще с Карасевым надо быть настороже. Каждое слово, каждый жест взвешивать.
— Это работа в команде. Знаешь такое? Когда есть понимание, что рядом надежное плечо.
— Команда… — фыркнул Карасев. — В команде правду говорят. И друг к другу со всей душой. А ты меня выставил… убогим. Мол, Мишаня дурачок, погулял в коридоре, пока взрослый дядя дела делал. Чего правду не сказал? Что меня, как идиота последнего, по башке отоварили? Пожалел? Не надо жалеть. Я сам за свои промахи отвечу. По всей строгости.
— Если бы Назаров узнал, что Лесника убили в твоем присутствии. Если бы выяснилось, что ты с ним в комнате был, когда его грохнули… — Я, как и Мишка, наклонился вперед, уставился ему прямо в глаза, — Тебя, дурака, под трибунал подвести могли. Не понятно, что ли? Пособничество, сговор, саботаж своих обязанностей — вариантов до хрена. Жить надоело? Не вопрос. В следующий раз не стану мешать самоубиваться.
Карась насупился, отвернулся. Несколько секунд помолчал. Потом снова посмотрел на меня и с обидой спросил:
— Ты считаешь, я мог бы? Мог бы с врагом заодно?
Он не стал оправдываться или возмущаться. Ему реально был важен ответ только на этот вопрос.
— Не считаю. Иначе не лез бы со своей помощью. Я товарища выручить хотел.
— Товарища? — Карасев покачал головой. — Может и так. Только мутный ты, лейтенант. Ой, мутный. Не тянешь на штабную крысу, которая бумажки перекладывала. Взгляд у тебя… тяжелый. Видавший. Как у того, кто уже… перешагнул.
— Через что?
— Через всё, — он махнул рукой. — Ладно. Поглядим. Но учти, Соколов. Я за тобой смотрю. И если ты какую игру свою ведешь, супротив наших… Я первый тебя кончу. Без обид.
— Без обид, — кивнул я.
Мы замолчали. Машина подпрыгнула на колдобине, лязгнув рессорами.
Впереди, сквозь редеющий туман, начали проступать очертания окраины Свободы. Река Тускарь, извилистая, с пологими, заросшими ивняком берегами, блестела свинцовой лентой.
Место для спецобъекта выбрали соответствующее. Это была не просто дача, а бывшая купеческая усадьба, стоявшая на возвышенности, в излучине реки. С одной стороны — вода, с другой — густой старый парк, переходящий в лес. Идеально для отдыха. И для обороны, если понадобится.
Высокий забор из добротного, потемневшего от времени дубового теса тянулся метров на сто. Поверху — колючая проволока в три ряда.
Дорога упиралась в массивные ворота с коваными петлями. Рядом — кирпичная будка КПП, шлагбаум, опущенный вниз.
Серьезно охраняют тыловое начальство. Лучше, чем иные штабы армий.
— Приехали, — крикнул из кабины Котов.
Машина остановилась, не доезжая до шлагбаума метров пять.
Мы выпрыгнули из кузова. Ноги скользили по мокрой траве. Воздух здесь был другим — влажным, пахнущим рекой, тиной и дымком от банной печи. Мирный запах. Обманчивый.
Из будки КПП вышел военный.
Я сразу оценил уровень. Не обычный дядька с винтовкой-трехлинейкой. Боец войск НКВД по охране тыла. Сержант. Форма с иголочки, на груди — ППС-43. Сапоги начищены так, что в них отражалось хмурое утреннее небо.
Он шел к нам неспешно, уверенно. В его походке читалось превосходство. Этот боец знал, кого охраняет, и знал, что здесь, на этой земле, он — закон.
Котов повернулся к нему, поправил портупею. Лицо его стало жестким, непроницаемым.
— Кто такие? — спросил красноармеец, остановившись в трех шагах. Палец — на скобе. Не целился, но готовность полная. — Проезд закрыт. Спецобъект.
  
Никакого «здравия желаю», никакого уважения к званию капитана.
— Управление контрразведки СМЕРШ, — Котов достал удостоверение, раскрыл его, но не передал в руки, а лишь показал издали. — Открывай. У нас дело к генералу Потапову.