Игра желаний: Преданность (ЛП)

Первое, что делает Афродита, когда открывает глаза, — произносит моё имя. Оно срывается с её губ едва слышным хрипом.
— Тимос.
Я осторожно, но крепко сжимаю её руку. — Я здесь, тише.
Афродита оглядывается, и я вижу, как она постепенно начинает осознавать, где находится. На лбу прорезаются мимические морщинки, затем разглаживаются. Она поняла, что это не её комната.
Это моя.
  
В комнате не горит ни одна лампа, а луна сегодня во второй фазе и не способна дать нам достаточно света. Стеклянная дверь у меня за спиной распахнута настежь, чтобы заходил хоть какой-то воздух.
— Что… — Она замолкает. Выглядит растерянной.
— Успокойся. Всё кончено.
— Но…
— Ты уже не в Лабиринте. Пожар потушен.
— И…
— Никто не пострадал. Никто не погиб. — Я вздыхаю. — Кроме твоей сотрудницы. Дианы?
В её глазах я читаю раскаяние и боль. Затем — осознание. С каждой минутой она становится всё бодрее, к ней возвращается ясность мысли. — Мы на букве «Д».
— Уже.
Осталось еще три буквы. Неужели все они должны умереть, прежде чем мы найдем убийцу? Какого хрена творит Кронос Лайвли?
— Ты настоящий? — этот вопрос, заданный неуверенным, почти скорбным тоном, заставляет меня очнуться.
Она протягивает руку и ждет, когда я коснусь её. После секундного колебания я подношу свою. Наши пальцы соприкасаются — легкий, мимолетный контакт. По телу пробегает разряд, вызывая непреодолимое желание притянуть её к себе и обнять.
— И ты ведь не хочешь меня убить, правда? Ты не убийца, Тимос?
Ну уж таких разговоров я точно не ожидал услышать первым делом. Я на несколько мгновений лишаюсь дара речи, прежде чем нахожу в себе силы ответить.
— О чем ты говоришь? Почему ты задаешь мне такие вопросы, Афродита?
Она вцепляется в ткань белых простыней и теребит их, начиная рассказывать о том, что произошло в Лабиринте. Она всё еще потрясена, но ей явно нужно выговориться, чтобы получить подтверждение, что она в безопасности. Она рассказывает о галлюцинации, о том, как я хотел её задушить и какие жестокие слова говорил. Рассказывает о Гермесе и Афине, о том бреде, в который она провалилась.
Проходят, кажется, бесконечные минуты, прежде чем я успеваю переварить её рассказ. Это… ужасно. Где, блядь, я был, когда её уволакивали? Я мог это предотвратить.
— Господи. Что за дрянь они тебе вкачали? — бормочу я, запуская руки в волосы.
Вспышка ярости заставляет меня вскочить со стула, который я приставил к её кровати. Хватаю первый попавшийся под руку предмет — лампу с тумбочки — и швыряю её в стену.
Всё моё тело дрожит. От злости, возможно, даже от страха и сильнейшего раскаяния.
— Ты проспала почти целые сутки, Афродита, — сообщаю я ей сквозь зубы. — Один раз ты проснулась и попросила воды, но была в таком забытьи, что даже не казалась в сознании. Наверное, ты этого и не помнишь.
— Нет, не помню. — Она поворачивается к тумбочке, где я оставил бутылку воды, наполненную наполовину. Делает несколько глотков, а затем говорит шепотом: — Тимос, подойти ближе.
Вот только я не могу пошевелиться. Мне хочется продолжать громить эту комнату, швыряя в воздух всё, что попадется на пути.
— Тимос?
Я качаю головой. — Нет, Афродита, пожалуйста.
Упрямая как всегда, она окончательно отбрасывает простыни и опускает босые ноги на пол, пытаясь обрести устойчивость, в которой я совсем не уверен.
Я мгновенно оборачиваюсь. — Что ты делаешь? Не напрягайся.
— Я проспала почти день, думаю, пора уже выметать задницу из кровати, — ворчит она.
Когда она пытается подойти ко мне, я делаю шаг вперед, чтобы ускользнуть. Я стою к ней спиной и не собираюсь оборачиваться. Она пытается обойти меня, но я неплохо умею повторять её движения.
Внезапно её теплые пальцы обхватывают моё запястье. — Тимос.
Я не реагирую. Не хочу, чтобы она видела моё лицо. Не хочу, чтобы видела раны и синяки, хотя неизбежно, что рано или поздно это случится. Просто… не хотелось бы, чтобы она беспокоилась об этом именно сейчас.
Афродита включает свет. Я вздыхаю и сдаюсь, поворачиваясь к ней. Мой правый глаз наполовину заплыл и посинел, нижняя губа разбита, всё тело в отметинах, на которые мне, честно говоря, плевать.
Она в несколько шагов настигает меня и берет моё лицо в ладони, осторожно обходя поврежденные места. — Что с тобой случилось?
— Твой отец был не очень доволен тем, что ты оказалась в опасности и тебя накачали наркотиками. — На кого еще он мог свалить вину? — Он вызвал меня в кабинет сразу после инцидента. Поставил перед выбором. Я мог быть уволен на месте и вернуться в свой город, либо получить взбучку от одного из его людей и шанс остаться твоим телохранителем.
В её чудесных глазах вспыхивает искра гнева, но тут же гаснет, уступая место какой-то более важной мысли. — Ты их хотя бы продезинфицировал?
— Не было времени.
— В смысле — не было времени? Чем ты был занят весь день?
Насколько же неловко признаваться ей в том, что я всё это время сидел с ней и наблюдал за ней?
— Мне нужно было приглядывать за тобой, — признаюсь я с робостью, которая удивляет меня самого.
Она хмурится. — Ты сидел здесь… не двигаясь… и ждал, пока я проснусь? Совсем ничего больше не делал?
— Время от времени выходил на террасу подышать.
— Ты спал?
— Нет.
— Ты ел?
— Гермес принес мне сандвич. Он был паршивый, но я его проглотил.
— Тебе стоило позаботиться о себе. Я ведь спала, Тимос, — напоминает она. Что ж, мозгами она пользуется чаще, чем я.
— Ты могла проснуться в любой момент. Я не хотел, чтобы ты оказалась одна. В общем, твои братья тоже заходили проверить, как ты, но они не задерживались дольше чем на полчаса.
Конечно, ведь они понимали, что нет смысла сидеть у её изголовья. Это я — штатный идиот.
— Мой отец не ударил бы тебя снова, ты же это понимаешь? Ты мог отойти.
Я опускаю голову. — Я сделал это не ради твоего отца.
— И поэтому я в твоей комнате, а не в своей?
Я киваю. — Мне нужно было, чтобы ты была рядом. Твой отец даже согласился с моим решением. — Я выдавливаю невеселый смешок. — При условии, что я не буду к тебе прикасаться и буду спать на полу, а не рядом с тобой. Иначе он отрубил бы мне руки.
К этому моменту я уже должен был остаться без рук, ног и, возможно, без языка.
Кивком головы она указывает на дверь ванной. — Пошли, я обработаю твои раны.
Я собираюсь возразить.
— Возражения не принимаются.
В ванной она заставляет меня сесть на закрытую крышку унитаза. Я сижу неподвижно, пока она открывает шкафчик под раковиной и достает ватные шарики и антисептик.
Я широко раздвигаю ноги, освобождая место между ними, и приглашаю её кривой ухмылкой. Она слегка краснеет, но всё же встает в этот проход. Тут же принимается дезинфицировать мою кожу, промакивая её ватным тампоном. Я не жалуюсь — до тех пор, пока она не добирается до губы, которая пострадала сильнее всего.
Боль настолько резкая, что я шиплю, и моя рука инстинктивно ложится на бедро Афродиты.
— Прости, — шепчет она, будто это её обязанность — сочувствовать моей боли.
— Прости, — шепчу я в ответ за то, что тронул её.
В конце она наносит мазь от синяков, хотя я и говорю, что в этом нет нужды. Слишком упрямая — как мне и нравится.
И когда мы замираем, не зная, что делать дальше, по блеску в её глазах я понимаю: у неё-то идеи как раз есть.
Вздыхаю, не в силах сдержать улыбку. — Выкладывай.
Она вздрагивает. — Что?
— Говори уже.
В конце концов она понимает, что ничего не может от меня скрыть, и, кажется, ей это даже по душе. — Ты должен мне танец, помнишь?
  
Точно. Танец, который мы должны были станцевать до того, как Эрос и Гермес утащили её на танцпол. До того, как Диана начала ей угрожать и увела вглубь лабиринта на эту хренову игру.
— Ты только что проснулась после… — пытаюсь я.
Она прикладывает указательный палец к моим губам, осторожно, стараясь не задеть раны. — Со мной всё в порядке, клянусь. И я хочу танец — здесь, с тобой. Хочу обычный, глупый танец, как у нормальных людей, вместо того чтобы говорить об убийце, который накачал меня наркотиками и бросил в лабиринте.