Коктейли и хлороформ (ЛП)

Да, разумеется, я в тревоге, как бы ни старалась это скрыть. Я уверена, Грей где-то рядом. Уверена, что я в большей безопасности, чем мне кажется. Но мы оставили Старый город позади, и мы не поехали в Новый город, и я больше не совсем понимаю, где мы находимся.
Нет, это не совсем правда. Одно я знаю точно. Похоже, мы выезжаем из Эдинбурга.
— Сэр? — произношу я.
Он издает горловой звук — наполовину раздражение, наполовину предупреждающее рычание, будто я ребенок, который и впрямь «болтал» без умолку последние полчаса, вместо того чтобы сидеть в угрюмом молчании.
  
— Кажется, мы покидаем город, — говорю я.
— Да.
— Могу я спросить…
— Нет.
Я кошусь на окно, а затем украдкой на дверь.
Мужчина вздыхает:
— Любопытство не красит молодую леди.
— Нет? — я смотрю на него, вскинув брови.
Он улавливает мой подтекст и вместо того, чтобы смутиться, тонко улыбается одними губами:
— Что ж. Пожалуй, оно не всегда неуместно. Как и дерзость — и того, и другого у тебя, кажется, в избытке.
Я едва успела сказать хоть что-то, что сочла бы любопытным или дерзким, и это служит напоминанием о моем «положении» в этом мире. По крайней мере, в той его части, которую представляет этот человек.
Мэй всё так же сидит рядом со мной, храня полное молчание и глядя в окно.
Он продолжает:
— Я везу вас в свое загородное поместье. Моей семьи там нет, а прислуга весьма немногословна. Думаю, вам там понравится. — Снова эта улыбка тонкими губами, его взгляд прикован к моему. — И если твое общество мне понравится достаточно, ты сможешь заслужить и более долгое пребывание. Роскошный загородный дом, полный штат слуг — и всё в твоем распоряжении, за исключением моих редких визитов.
Я опускаю ресницы:
— О таких восторгах я могла только мечтать.
Он откидывает голову назад, его смех настолько внезапен, что я вздрагиваю.
— Ну и плутовка. Это почти заставляет меня желать… Что ж, возможно, мы оба сможем сделать нечто большее, чем просто желать, не так ли?
Я смотрю на него из-под ресниц, включив «режим кокетки Катрионы» на полную мощь. Вот как нужно с этим справляться. Играть по правилам. Усыпить его бдительность.
Карета едет дальше, пока я не улавливаю запах… морской воды? Я выглядываю наружу и вижу, как наползает хар — ночь быстро холодает. Густой туман кружится, закрывая обзор.
— Мы у моря, сэр?
— Да. Мой дом стоит на берегу.
В этом нет ничего странного. Эдинбург — портовый город. Но что-то здесь не так. Пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь туман, я различаю лязг, похожий на корабельный, будто мы приближаемся к доку. Далекий грохот. Затем далекие крики рабочих.
«Не так, — шепчет голос в моей голове. — Ты же знаешь, что всё это не так.»
Я придвигаюсь ближе к окну.
— Отодвинься оттуда, дитя, — говорит мужчина.
— Я просто пытаюсь увидеть.
— Назад.
Туман рассеивается, и в окне я замечаю очертания порта с огромными кораблями. И карета едет прямо туда.
— Сэр? — спрашиваю я. — Почему мы едем сюда?
Он машет рукой в сторону океана.
— Это же доки, сэр. Там нет загородных поместий.
Его губы сжимаются. Моё любопытство и дерзость теряют свое очарование с каждой секундой.
— Да, — произносит он с подчеркнутой медлительностью. — Мы рядом с доками, раз уж мы едем к морю. Прямо там есть дорога, которая ведет вдоль побережья.
Он указывает пальцем. Когда я смещаюсь, чтобы лучше видеть, он освобождает место на своей стороне, и я осторожно пересаживаюсь туда и выглядываю наружу. Я вижу только туман, корабли и склады. Но тут появляется запах, внезапно сильный и резкий, и я оборачиваюсь как раз в тот момент, когда мужчина прижимает к моему лицу тряпку.
Хлороформ.
Чертовы викторианцы со своим чертовым хлороформом.
Даже думая об этом, я, конечно же, сопротивляюсь, пытаясь отпрянуть как можно быстрее, но он крепко держит меня, прижимая к сиденью пропитанную дурманом тряпку.
Я тянусь за ножом, но тут же обнаруживаю, что карманы в платьях — это совсем не то же самое, что карманы в джинсах. Я пытаюсь выудить лезвие из складок ткани, но не успеваю. Когда седатив тянет меня на дно, я бросаю один взгляд на Мэй — наполовину молящий, наполовину призывающий её хоть что-то сделать. Она сидит и смотрит на меня, широко распахнув глаза.
Черт бы всё побрало.
Я соскальзываю в темноту.
Глава 7
Я просыпаюсь в темноте, и первая мысль — я вернулась домой. Рано или поздно меня либо накачают наркотиками, либо ударят по голове (учитывая работу с Греем и МакКриди, и то и другое — лишь вопрос времени), и я открою глаза в двадцать первом веке.
Я уже знаю, что есть гарантированный путь назад. Умереть. Когда я впервые переместилась, кто-то переместился вместе со мной, и в момент смерти его украденного тела прежний владелец вернулся на несколько секунд, прежде чем испустить дух.
Да уж, не настолько сильно я хочу обратно.
Здесь, когда я выныриваю из этой тьмы, всё в точности так же, как в момент моего появления в этом мире. Тихо, темно, я лежу на спине, дезориентированная, и в голове всплывает: «Я вернулась».
Я вернулась.
Эта мысль должна сопровождаться рыданиями облегчения. Я дома, в привычном времени, со своей семьей, друзьями и работой. Я снова я.
Когда я представляю этот момент, у меня кружится голова. Но он наступает, и всё, что я чувствую, это…
Утрата.
Я чувствую то же самое, что и при первом перемещении — будто меня вырвали из жизни, и мне хочется крикнуть: «Подождите!»
Я еще не закончила. Я еще не готова. Я еще не хочу уходить.
Сразу за этим накатывает всепоглощающая вина. Когда я исчезла, моя любимая бабушка умирала. Мне нужно вернуться в призрачной надежде, что она еще жива. Мне нужно вернуться к родителям — я их единственный ребенок. Мне нужно вернуться на случай, если Катриона сеет хаос в моей прежней жизни.
Я должна рыдать от счастья, а вместо этого чувствую себя так, будто мне снова шестнадцать, я на вечеринке и отрываюсь на полную катушку, а родители шлют эсэмэски, напоминая позвонить, когда буду готова ехать домой, и намекая, что уже поздно. Мне хочется отложить телефон и притвориться, что я не видела сообщения.
Я не готова.
Я моргаю, внутри всё сжимается от страха и вины. Затем тьма рассеивается, глаза привыкают, и я вижу Мэй, которая сидит в углу, подтянув колени к подбородку, насколько позволяют юбки.
Я всё еще здесь.
Страх и вина сменяются облегчением, в котором лишь на мгновение вспыхивает разочарование.
Я не вернулась домой. Я еще не хотела возвращаться.
Я отпихиваю в сторону путаницу в мыслях, моргаю еще раз и поднимаю голову. Я фокусирую взгляд на Мэй, и через мгновение раздражение выметает последние остатки смятения.
— Почему ты ничего не сделала? — спрашиваю я.
Она переводит взгляд на меня, широко распахнув глаза.
— Ты могла бы что-то предпринять, — продолжаю я. — Когда он накачивал меня дрянью. Он на тебя даже не смотрел.
Она продолжает пялиться на меня так, будто я говорю на иностранном языке.
— Эй! — говорю я. — Ты просто сидела и смотрела, как меня усыпляют.
— А что еще я могла сделать?
— Пнуть. Ударить. Закричать. Да хоть что-нибудь, чтобы он от неожиданности меня отпустил.
— Но он же мужчина. Джентльмен.
— Джентльмены не покупают молодых женщин для секса.
Её челюсть отвисает. Затем она приходит в себя и произносит кротко:
— На то была воля моего брата. Он мой защитник теперь, когда отец умер.
— Да твою же мать.
Она издает сдавленный звук, вытаращившись на меня. Обычно я не использую подобные ругательства, но ничто другое сейчас не кажется уместным. Глядя на её ошарашенное лицо, я понимаю, что дело не только в резкости слов. Это ругательство… из уст женщины.
  
— Проехали, — бормочу я, поднимаясь на ноги. — Давай сразу проясним: если я смогу выбраться отсюда (а я полностью намерена это сделать), мне забирать тебя с собой? Или ты хочешь, чтобы всё шло своим чередом, как твой брат посчитал нужным?