Спектакль
– Наверное, – произнесла Натали, вставая. Ей вовсе не казалось, что воспоминание о цветах когда-нибудь к ней вернется. Она и так уже столько раз пыталась его вытянуть из памяти. – Как бы то ни было, мне пора переодеваться и спешить со своей статьей к месье Патиноду. А у тебя, наверное, скоро репетиция?
Симона кивнула и, перед тем как развернуться и уйти, послала ей воздушный поцелуй.
– До завтрашнего вечера, Натаниэль.
С игриво-раздраженным взглядом через плечо Натали вошла в дом. Симона взяла привычку звать ее «Натаниэль» из-за одежды, которую ей приходилось надевать в Le Petit Journal.
Учитывая, что женщины никогда еще не писали для газеты, месье Патинод придумал кое-что, на что она неохотно согласилась. Он подумал, что лучше ее коллегам-журналистам не знать, что анонимные репортажи из морга пишет девушка. Репортер, который этим занимался до нее, Морис Кируак, получил повышение; частью договора было, чтобы он притворялся, будто до сих пор пишет их. Что касается Натали, месье Патинод попросил писать свои статьи от руки и сдавать их его секретарю, Арианне.
Также он предложил ей являться в редакцию в мужской одежде и притворяться мальчишкой-посыльным.
Мальчишкой.
Сначала эта идея была ей ненавистна. Она хотела быть Натали и никем другим. Кроме того, в штанах было жарко и неудобно, кто вообще захочет так заворачивать свои ноги в материю? Ей даже панталоны не нравилось носить.
Симона сказала Натали представить, что она на сцене, играет роль, потому что, по сути, это она и делала. Женщины, надевающие брюки по работе, должны были обращаться за «официальным разрешением», и месье Патинод его получил в письменном виде от префекта полиции.
Так что Натали подогнала старую папину одежду под внимательным руководством мамы, и получилось недурно. Носить брюки было непривычно, она чувствовала себя обнаженной из-за того, что штанины облегали ее тощие ноги. Пуговицы были крупные и громоздкие. Но стоило ей заколоть свои локоны, надеть кепку и влезть в тяжелые кожаные ботинки, как маскировка получалась почти натуральной.
Почти.
Но приходилось это делать все равно. Упускать возможность провести лето в Нормандии с Агнес. Работать в газете на год раньше, чем планировалось, и на более важной позиции, чем ожидалось. Носить мальчишескую одежду. Это уж точно было лето непредсказуемых компромиссов и новообретенных обязанностей.
Натали взбежала по винтовой лестнице на третий этаж. После разговора с Симоной ей стало легче, но она знала, что это временный эффект. Видение никуда не делось, как тень, ждущая за дверью, чтобы постучать в нужный момент.
А пока она приняла улучшение настроения. Оно пригодится ей, чтобы выглядеть смелой перед мамой.
Замешкавшись, чтобы расправить цветы, она открыла дверь в квартиру и поприветствовала своего белого кота Стэнли, названного так за свое чисто британское поведение (ей имя Стэнли казалось очень британским, и Симона и Агнес соглашались, что оно ему весьма идет.)
Звякнула тарелка. Стэнли повел ее в кухню, будто она не знала, откуда раздался звук. Мама убирала после обеда.
– Не надо, мама, пожалуйста. Я уберу.
Натали взяла тарелку из маминых рук и вместо нее дала ей цветы, сжимая свои пальцы поверх маминых, покрытых шрамами.
– Красивые цветы для моей красивой мамы, – сказала она. – Солнце для них слишком жаркое, как видишь.
– Вода их освежит. Они чудесные! Спасибо. – Мама вдохнула их аромат, улыбаясь. Она потянулась через стопку тарелок за вазой. – Откуда они?
– Там… женщина продавала их около морга. – Натали ощутила вину за то, что выдала логическое предположение за определенность, как будто соврала.
Мама налила воды из кувшина в вазу и поставила цветы на стол.
– И поешь, пожалуйста. Вот салат из чечевицы и немного овощей. Ты слишком худенькая, ma bichette [4].
Хотя Натали была уже заметно выше матери, она оставалась и всегда будет маминым «олененком». Она расцеловала маму в красные щеки.
– Только если ты дашь мне самой убрать со стола.
Натали поела и, несмотря на мамины протесты, убралась потом на кухне. Почти любое домашнее дело было для мамы слишком сложным с майского пожара. Ожоги хорошо заживали, но ей все еще нужно было привыкать к этому новому, замедленному ритму. Она сейчас была неутомима, не зная, чем себя занять, особенно свои руки, которые не привыкли к покою. Мама в возрасте Натали была стажеркой в Доме высокой моды Уорта и с тех пор стала швеей. Она работала в ателье, создавая вещи от повседневных платьев до великолепных костюмов для «Опера-Комик». Натали гордилась ее талантом и радовалась, как ей повезло иметь столько юбок и платьев. Мама покупала ткани со значительной скидкой у поставщика ателье, и Натали зачастую была одета в шелк, хлопок, муслин и бархат, которые иначе ее семья не могла бы себе позволить.
Мама была за кулисами «Опера-Комик», помогая с костюмами, когда это случилось. Часть зала «Фавар» загорелась от газовой вспышки во время представления, и жизнь мамы изменилась навсегда. Десятки людей погибли, многие пострадали от ожогов; некоторые говорили маме, что ей повезло выбежать, получив только ожоги рук. Мама всегда их вежливо благодарила, будто не слышала это уже в сотый раз. А Натали знала, что мама была безутешна из-за того, как ее руки, когда-то такие ловкие, были покрыты ужасными болезненными шрамами.
Хотя мама и заявляла, что могла шить и сейчас, нынешняя неловкость ее злила, и она была еще явно не готова вернуться на работу в ателье. Даже закрепить свой шиньон цвета мускатного ореха, всегда такой аккуратный, в некоторые дни было для нее сложной задачей. Она отказывалась верить словам врача, что, вероятно, никогда не обретет былой подвижности рук и пальцев, и старалась работать руками как можно больше.
Так что недоделанные платья – из роскошных тканей и практичного хлопка, вышитые бусинами и с благообразными пуговками – были развешаны по всей квартире. Призраки в виде платьев, напоминавшие маме о ее потере и счастливом прошлом. Натали не раз предлагала убрать их, но мама не соглашалась.
Натали вырвала листок со своей статьей из блокнота и положила на стол, пока мама говорила о своих утренних хлопотах на рынке, рассказывая историю о женщине, пытавшейся украсть грибы, спрятав их у себя в декольте.
– Можно прочитать твою статью? Эта даже у меня вызывает любопытство. Весь рынок только о ней и говорил.
– Да, пожалуйста. Ее было… особенно трудно написать, – сказала Натали, радуясь поводу ускользнуть в свою комнату.
Она поставила флакон с землей из катакомб на полочку, где хранила свои необычные вещицы. Кукла в одежде, сшитой мамой, нефритовый дракон, привезенный папой из Китая. Часть птичьего скелета (это дело Стэнли; останки бедной птички были на краю крыши, и, когда ветер сдул их под ее окно, она сохранила часть). Сильван, ее детский игрушечный кролик, затертый от постоянных объятий. Траурная брошь с заплетенным в косичку локоном волос ее бабушки. Пара молочных зубов Натали и сброшенные Стэнли когти, вместе лежащие в фарфоровой чашечке, которую она в детстве получила в подарок от тети Бриджит для игры в чаепитие. Сувениры из глав книги ее жизни до сего момента.
Натали сняла платье и надела рубашку и чулки. Она натягивала брюки, когда мама позвала из кухни:
– Ma bichette. Эта жертва, такой ужас. Но скажи же, что ты на самом деле видела?
Глава 5
Видела.
Откуда мама могла знать?
Натали оступилась, одна нога в штанине, другая – нет, и села на кровать, чтобы восстановить равновесие. Она оделась полностью, положила флакон из катакомб обратно в карман и вышла из спальни.
– Что я видела?
– Порезы, синяки. Ты преувеличила? – Мама подняла ласковые карие глаза от блокнота. Она редко бывала в морге после того, как несколько лет назад увидела там изуродованное тело человека, которого задавил поезд. Но все же она жадно прочитывала репортажи из морга каждый день.