Предатель. Я сотру тебя! (СИ)

Я повернулась к Насте, которая замерла с тряпкой в руке, глядя на мое преображение.
— Сергей Петрович Макаров будет через час. С ним придет пиарщик. Олег Варламов. Готовь кофе. Крепкий. И найди мне все договоры с поставщиками, все сертификаты на краски и оборудование, все журналы дезинфекции за последний год. Всё. Мы начинаем контратаку. С юридического фронта. — Я подобрала с пола клочок рваной купюры, сжала его в кулаке. — А потом подключится тяжелая артиллерия пиара. И мы посмотрим, чьи стеклянные стены рухнут первыми.
  
Настя кивнула, и в ее глазах, еще недавно полных слез, зажегся ответный огонек.
  
Глава 13
 
Салон был еще погружен в хаос, когда я услышала звонок в дверь. Настя вздрогнула, выронив тряпку, и бросила на меня встревоженный взгляд.
— Это он, — сказала я, поправляя стрелки в зеркале. — Впусти.
Она подошла к входу, осторожно приоткрыла дверь. На пороге стоял мужчина. Высокий, в черном пальто, которое казалось скорее доспехом, чем одеждой. Его лицо было узким, с резкими скулами и тонкими губами, покрытыми щетиной, словно он намеренно не брился неделю. Глаза — темные, пристальные, словно сканирующие пространство. Он держал в руках кожаный портфель, на котором блестели капли дождя.
— Олег Варламов, — представился он коротко, шагая внутрь. Его голос был низким, почти шепчущим, но в нем чувствовалась уверенность, как у человека, который всегда знает больше, чем говорит.
Я подошла, протянула руку. Он пожал ее — сухо, без эмоций.
— Елизавета Киреева. — Я указала на перевернутое кресло у стойки. — Простите за беспорядок. Сегодня у нас был… бурный день.
Олег оглядел салон, медленно прошелся по комнате, не обращая внимания на следы происшествия. Его взгляд задержался на зеркале с трещиной, потом на клочке рваной купюры, который я все еще держала в руке.
— Бурный день? — Он чуть усмехнулся, щетина на его подбородке дернулась от движения. — Нет, это не напряженный день. Это — выверенный удар. Тихий, точечный. У вашего мужа хороший вкус в методах.
Я сжала пальцы в кулак.
— Вы его знаете?
— Нет. Но я знаю тип людей, которые работают так. — Он положил портфель на стойку, открыл его. Внутри лежали документы, ноутбук, несколько дисков и… маленький диктофон. — Расскажите мне всё.
Я начала говорить. О СЭС, о сфабрикованных нарушениях, о детях, о звонке Бориса. Олег слушал, не перебивая, лишь иногда задавал уточняющие вопросы.
— Он предложил «замять» скандал, если вы поедете к нему? — спросил он, когда я закончила.
— Да. Но это не предложение. Это ультиматум.
Он кивнул, закрыл портфель.
— Хорошо. Теперь мой план.
Я ждала.
— Первое: мы не будем «заметать» скандал. Мы его раздуем. — Его голос звучал почти весело, но в глазах не было даже намека на улыбку. — Нам нужно, чтобы вся страна говорила о вашем салоне. Не о нарушениях, а о том, как бизнесмены используют государственные структуры, чтобы уничтожать конкурентов. Даже если конкуренты — их собственные жены.
— Но как? — спросила я.
— Очень просто. — Он достал телефон. — У вас есть видео с сегодняшнего дня?
— Настя снимала на телефон, когда пришла СЭС. И фотографии есть.
— Отлично. Мы их используем. Но не как опровержение. Как обвинение. Вы будете говорить не о себе. Вы будете говорить о системе. О коррупции. О давлении на малый бизнес.
Я нахмурилась.
— Но это же не правда. Мы не страдаем от системы. Мы стали жертвами Бориса.
— И это тоже правда. Но общественность любит большие истории. А система — это удобный козел отпущения. — Он посмотрел на меня, и щетина на его лице казалась почти агрессивной. — Вы хотите победить? Тогда перестаньте быть жертвой. Станьте символом.
Его слова ударили в самое сердце. Символ. Не Лиза Киреева, разведенная жена, а голос всех женщин, которых предали.
— А дети? — спросила я.
— Дети увидят. Их отец уже начал терять контроль. Он не ожидал, что вы будете действовать. — Он подошел к окну, посмотрел на улицу. — Ваш муж думает, что вы сломлены. Он ждет, что вы придете к нему, униженная, с просьбой о пощаде. Но если вы не пойдете, а начнете действовать открыто… он потеряет равновесие.
Я почувствовала, как внутри что-то холодеет.
— Вы умеете играть в такие игры?
— Я живу в них, — сказал Олег, поворачиваясь ко мне. Щетина на его лице мерцала в свете ламп, как тень от бороды, которой у него не было. — Но предупреждаю: если мы начнем, пути назад не будет.
Я посмотрела на него. Его лицо было непроницаемым, как маска. Но в глазах — огонь. Холодный, расчетливый, жаждущий действия.
— Я готова, — сказала я.
Он кивнул.
— Тогда начнем.
  
Глава 14
 
Лиза прислонилась спиной к тяжелой двери пентхауса, отгораживаясь спиной не столько от мира, сколько от только что пережитого кошмара в салоне. Холодные слова Варламова все еще звенели в ушах сталью. Но здесь, в этом просторном склепе их прежней жизни, лед уже сковывал ее изнутри, а гранитом сжималось сердце.
Она не стала включать свет. Сумерки густели, наполняя огромную гостиную зловещими тенями. Знакомые очертания мебели казались чужими, враждебными. Воздух был затхлым, пропитанным пылью и… отсутствием. Отсутствием его дорогого одеколона, сигарного дыма, его вездесущей самоуверенной энергии. Остался только вакуум и запах запустения.
Каблуки гулко отдавались по мрамору, когда она шла дальше, нарушая гнетущую тишину. Каждый звук бил молотом по вискам. Спальня. Первое доказательство краха. Гардероб Бориса зиял пустотой лишь наполовину. Он взял самое ценное, самое необходимое, оставив костюмы, висящие как призраки, стопку небрежно брошенных галстуков. Нарочито. Это был не уход, а укол. «Смотри, я еще здесь. Я могу вернуться. Когда ты сдашься.»
Ванная. Его серебряная щетка, ее подарок, лежала на полке. Забыл? Или оставил? Еще один шип. А в кухне на краю раковины — Катина кружка с надписью "Лучшей дочери", подаренная когда-то. Пустая. Брошенная. Как будто дочь просто вышла попить воды. Но Катя не вернется. Она теперь у Валентины. В "надежных" руках. В руках тех, кто покрывает предателя. Лиза подошла к панорамному окну. Внизу зажигались огни огромного города, кипела чужая жизнь. Она смотрела, но не видела. Видела только пустоту. Внутри и снаружи. Пустоту, созданную им. Изменой. Ложью. Физическим уходом. Полупустым шкафом. Оставленной кружкой.
Что она чувствовала?
Холод пронизывающий, до костей. Не от сквозняка, а изнутри. Будто ядро ее существа превратилось в ледяную глыбу. Она потерла ладони — тщетно. Этот холод был следствием выжженных эмоций: шока от измены, ярости от разгрома салона, леденящего страха за дочь.
Оглушающую пустоту, подчеркивающую руины ее мира. Отсутствие его голоса из кабинета, Катиного смеха, даже фонового гула его присутствия — било по барабанным перепонкам сильнее крика. Эта тишина была кричащей.
Ярость, что текла по жилам вместо крови, сжимая челюсти до боли. Ярость на Бориса — за ложь, за подлость. Ярость на себя — за секунды слабости у зеркала в салоне, за непролитые слезы. Эта ярость была топливом. Единственным, что не давало рухнуть на пол и завыть от бессилия слова, что пульсировали в такт сердцу, мантра, дающая силы дышать. «Я сотру тебя!»
Предательство, что витало в воздухе. Смотрело со счастливых семейных фото, улыбающихся лживыми улыбками. Чувствовалось в каждой вещи, которую он не удостоил забрать. «Это не важно. Как и ты.» Предательство любимого — не просто боль. Это мир, вывернутый наизнанку. Ощущение, что земля уходит из-под ног, а небо — обман.
  
Одиночество. Не просто отсутствие людей. Это пропасть. Она была абсолютно одна на поле боя, которое когда-то было домом. Дочь отравлена против нее. Муж — враг. Родители не подозревающие ни о чем. Лишь холодный Варламов и расчетливый Макаров — инструменты войны. Это одиночество было крепостью, которую надо защищать любой ценой. И тюрьмой из обломков прошлого.