Предатель. Я сотру тебя! (СИ)

Макаров повернулся к Лизе. Не упрекающе, а вопросительно. Она встретила его взгляд и мельком кивнула. Да. Было. Стыдно, но было. Он почти не дрогнул.
—...то, безусловно, любое проявление физической агрессии недопустимо, — продолжил Макаров, выбирая слова с ювелирной точностью. Он не мог отрицать факт, но мог смягчить контекст. — Однако суду следует учитывать чрезвычайную провокативность ситуации, в которой оказалась моя доверительница. Обнаружить супруга в обществе другой женщины в романтической обстановке после месяцев подозрений и холодности — это тяжелейший психологический удар. Ее реакция, безусловно выходящая за рамки допустимого, была мгновенной, аффективной вспышкой отчаяния и боли, спровоцированной шоком и вопиющим поведением ответчика. Это не оправдывает поступок, но объясняет его природу. Это единичный срыв на фоне длительного эмоционального насилия со стороны ответчика, а не проявление системной агрессии или неадекватности. Истица глубоко сожалеет о случившемся.
  
Лиза опустила глаза. Слова Макарова были правдой — боль, шок, аффект. Но стыд грыз ее изнутри. Она дала слабину. И Борис этим воспользовался.
— В отличие от холодной, спланированной измены ответчика, — голос Макарова стал жестче, — его попыток дискредитировать истицу и сознательного вовлечения их несовершеннолетней дочери в конфликт, что наносит ребенку куда более глубокую и долговременную травму, чем единичная сцена ревности. Доверие в браке уничтожено действиями ответчика. Брак несостоятелен. Мы настаиваем на его расторжении и просим суд назначить дату основного слушания для рассмотрения всех вопросов, включая определение места жительства дочери, с обязательным учетом заключения независимого детского психолога о реальной ситуации в семье и влиянии каждого из родителей на психику ребенка. Предлагаем суду ознакомиться с доказательствами измены ответчика.
Макаров положил папку с фотографиями (неопровержимо демонстрирующими не деловую. а интимную обстановку встречи) и показаниями свидетеля перед судьей. Борис снова побледнел. Его адвокат заерзал.
Судья просмотрела фотографии, затем перевела взгляд на Лизу, потом на Бориса. Ее лицо было серьезным.
— Суд принимает к сведению доводы сторон и представленные материалы, — произнесла она нейтрально. — Назначается основное слушание через три недели. До этого срока стороны могут представить дополнительные доказательства. Особое внимание суда обращено на ситуацию с несовершеннолетней дочерью, Катериной.
Суд настоятельно рекомендует сторонам:
Истице: Воздержаться от любых действий, которые могут быть расценены как агрессивные или неадекватные. Пройти консультацию психолога (рекомендация, не приказ).
Ответчику: Немедленно прекратить любые попытки манипулировать ребенком и вовлекать его в конфликт родителей.
Определение места жительства Катерины будет выноситься исключительно исходя из ее интересов, с обязательным учетом заключения судебно-психологической экспертизы и акта обследования условий жизни. Любые действия, травмирующие ребенка, будут строго негативнооценены судом.
Предварительное слушание закрыто.
Лиза встала. Ноги были ватными. Стыд жгли ее изнутри. Она видела осуждение во взгляде судьи после рассказа о ресторане. Видела, как Борис, выходя, бросил на нее взгляд — торжествующий и презрительный. «Сломалась, дура? Теперь Катя моя».
Но она также видела панику, мелькнувшую в его глазах, когда Макаров предъявил неопровержимые доказательства измены и заявил о манипуляциях с Катей. Его план использовать ее срыв как главный козырь сработал лишь частично. Суд не снял вопрос об измене и назначил экспертизу по Кате.
Макаров молча собирал бумаги. Когда они вышли в пустой коридор, он остановился и посмотрел на Лизу. В его глазах не было осуждения, но была жесткая констатация:
— Почему вы мне не сказали?
— Я... я думала, это не важно. Что это лишь моя... слабость, — прошептала Лиза, глядя в пол.
— В суде важна вся правда, Елизавета Анатольевна. Особенно та, которой стыдно, — сказал он тихо, но весомо. — Теперь это их козырь. Но не смертельный. Мы сделаем акцент на аффекте, на провокации Бориса. И главное — на его систематическом вреде детям. Экспертиза по Кате — наш шанс. Но вам нужно быть идеальной с этого момента. Никаких срывов. Только холодный расчет. Понятно?
Лиза кивнула, сжимая руки. Горький урок был усвоен. Ее ярость, ее боль — они были реальны, но в войне с Борисом они были ее слабостью. Теперь ей предстояло научиться сражаться без них. Стыд и страх за Катю смешивались с новой, стальной решимостью. Битва за дочь только начиналась, и цена ошибки стала катастрофически ясна.
  
Глава 30
 
Стыд. Он горел под кожей, как сыпь, еще долго после того, как они покинули здание суда. Слова Макарова — «Почему вы мне не сказали?» — звенели в ушах, смешиваясь с торжествующим взглядом Бориса и осуждающим — судьи. Лиза сидела в своем кабинете в «Кудрях», не в силах взяться за работу. Гранит стойки, обычно такой надежный, сегодня казался холодным и чужим. Она видела себя со стороны: та самая женщина, которая «оттаскала за волосы», «неадекватная», «опасная для дочери». Как Катя, если узнает подробности? Когда узнает? Борис позаботится.
Дверь приоткрылась.
Анастасия заглянула, ее взгляд мгновенно прочитал состояние Лизы.
— Лиза? Все... нормально? — спросила она тише обычного.
— Предварительное прошло, — Лиза попыталась взять себя в руки, голос прозвучал хрипло. — Назначили основное через три недели. С... осложнениями.
Она не стала вдаваться в подробности позора. Настя поняла без слов. Ее глаза сказали: Я с тобой.
— Клиентка на сложное окрашивание перенесла запись. У тебя есть час, — сообщила Настя практично. Не «отдохни», а «есть время». Так Лизе было легче. — И... Олег Игоревич тут. Принес отчет по акции. Пустить? Лиза кивнула, машинально пригладив волосы. Олег. Он знал о суде. Что он подумает теперь?
Олег вошел не с пафосным отчетом, а с двумя бумажными стаканчиками. Аромат хорошего, крепкого капучино заполнил кабинет.
— Елизавета Анатольевна, — его голос был обычным, спокойным, без тени любопытства или осуждения. — Принес кофе. Наш «Купецкий» рядом открылся — тестирую их продукт. Делиться — полезно. — Он поставил один стаканчик перед ней, другой перед собой. Никаких расспросов о суде. Никаких намеков на утренний скандал. Просто кофе. Нужное. Своевременное. Без лишних слов.
— Спасибо, Олег, — Лиза обхватила стаканчик руками, ощущая его тепло сквозь картон. Оно было реальным. Осязаемым. Как его присутствие. — Отчет?
— Отчет подождет, — махнул он рукой, присаживаясь напротив. Его взгляд скользнул по ее лицу — усталому, напряженному — но не задержался, не копался. — Акция «Сияние» — огонь. Клиентки в восторге, доходность бьет ожидания. Особенно после вчерашнего поста в инсте про «истории возрождения». — Он улыбнулся легкой, деловой улыбкой. — Ваша идея с хештегом #ПослеБуриЗасияла — гениальна. Люди любят чувствовать себя частью чего-то позитивного. Он говорил о работе. О чем-то конкретном, понятном, успешном. О том, что у нее получалось. Это был островок стабильности в океане ее стыда и тревоги. Лиза сделала глоток кофе. Горячий, горьковато-сливочный. Он принес ей кофе. Не вино, не успокоительное, а просто кофе. Как коллега. Как... друг?
— Рада, что работает, — она смогла ответить чуть естественнее. Олег достал планшет, показал несколько графиков — рост упоминаний салона, позитивные отзывы, увеличение охвата. Цифры были убедительны. Он комментировал четко, профессионально, но без занудства. Потом неожиданно переключился: — Кстати, видел интересную статью. — Он легко коснулся экрана, открыл ссылку. — Не знаю, актуально ли... но вдруг. — Он передал планшет Лизе. Заголовок гласил: «Когда подросток выбирает одного родителя: психология отчуждения и стратегии восстановления связи».
  
Лиза замерла. Статья о Кате. О ее боли. О том, что сейчас было самым страшным. Он не спрашивал. Не лез с советами. Просто... поделился. Как делятся чем-то полезным. Без давления. Без напоминания о ее провале в суде. Без осуждения за ту самую сцену в ресторане, которая теперь маячила позорным пятном.