Предатель. Я сотру тебя! (СИ)

Дверь закрылась за ним. Катя посмотрела на меня.
— Мам, а можно я сегодня никуда не пойду? Ни к бабушке, ни… ни к папе. Можно я просто побуду здесь?
В ее голосе не было истерики, лишь тихая, четкая просьба. Выбор.
— Конечно, можно, — я подошла и обняла ее. — Ты можешь быть здесь столько, сколько захочешь. Это твой дом.
  
Глава 47
   
Тихое утро, такое хрупкое и драгоценное, длилось недолго. Мы с Катей пили второй чай, обсуждая, какой фильм посмотреть вечером, когда в домофон раздался резкий, настойчивый звонок. Не Ирина Викторовна — ее звонки были истерично-визгливыми. Этот был твердым, требовательным. Сердце упало. Я знала, кто это.
Катя замерла, ее глаза снова стали большими и испуганными. Я положила руку на ее ладонь. — Ничего. Я сама.
Подойдя к панели, я увидела на экране его лицо. Бледное, осунувшееся за эти дни, но с привычной упрямой складкой у рта.
— Лиза, открой. Надо поговорить.
Голос сквозь динамик звучал хрипло. Я не хотела впускать его в наш только что обретенный мир. Но бесконечно прятаться тоже было нельзя. Я нажала кнопку разблокировки подъезда, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Он вошел, и его крупная фигура сразу заполнила пространство прихожей. Он выглядел… измотанным. Невыспавшимся. На нем был тот самый дорогой пиджак, но он сидел на нем мешком. Он бросил беглый взгляд на Катю, сидевшую за столом, и она потупилась, уставившись в свою кружку.
— Катюша, — его голос сорвался на сиплый шепот. Она не ответила. Не подняла головы.
— Пойдем в гостиную, — сказала я ровно, преграждая ему путь на кухню. — Катя, мы рядом.
Она молча кивнула, вся сжавшись.
Он прошел за мной, тяжело опустился в кресло. Я осталась стоять, скрестив руки на груди. Стена.
— Лиза… — он провел рукой по лицу. — Я… не знаю, что сказать. Всё это — кошмар.
— Констатация факта, — холодно ответила я. — Но ты пришел не за сочувствием, я надеюсь.
— Я пришел извиниться, черт возьми! — он повысил голос, но сразу же сник, увидев мое неподвижное лицо. — Я облажался. Глупо, по-свински. Я не хотел, чтобы вы… чтобы вы обе узнали вот так.
— А как ты хотел? Чтобы мы узнали аккуратно, по расписанию? Через пресс-секретаря? — мои слова были острыми, как лезвие. Я не могла сдержаться. Его покаяние казалось мне очередным эгоистичным порывом — облегчить свою совесть.
— Нет! — он резко встал, прошелся по комнате. — Я не про это. Эта женщина… Анна. Она врет. Я в этом почти уверен. Никакой беременности нет.
Я смотрела на него, и во рту было горько. Так вот о чем он. Не о нашей с Катей боли. О его проблеме. О его репутации.
— И что с того, Борис? — спросила я тихо. — Допустим, она врет. Допустим, никакого ребенка нет. Это что-то меняет? Меняет то, что ты ей изменял? Что ты месяцами вел двойную жизнь? Что ты предал нас? Это отменяет Катины слезы?
Он замер, словно я ударила его.
— Нет… конечно, нет. Но я же… я не люблю ее! Это была ошибка! Глупость!
— Ошибки исправляют, Борис, — мой голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Их не прикрывают другими ошибками и не оправдывают чужими ложными беременностями. Ты сделал свой выбор. Каждый день, на протяжении месяцев. И теперь пожинаешь последствия.
Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то похожее на отчаяние. Впервые за долгое время я увидела не успешного бизнесмена, а запутавшегося человека, который наконец осознал масштаб разрушений.
— Что мне делать, Лиза? — он спросил почти по-детски. — Скажи, что мне делать, чтобы всё исправить?
Я посмотрела на дверь, за которой сидела моя дочь. Моя раненная, но вернувшаяся домой дочь.
— Уйти, Борис, — сказала я беззвучно. — Оставить нас в покое. Дать нам время. Дать ей время. А самому разобраться в своем бардаке. Без нас.
Он молчал несколько секунд, потом кивнул. Медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным трудом, направился к выходу. В дверях он обернулся.
— Катя… передай, что я…
— Лучше не надо, — мягко, но твердо прервала я его. — Не сейчас.
Он вышел. Дверь закрылась. Я прислонилась лбом к косяку, чувствуя, как дрожу. Это было тяжело. Больно. Но необходимо.
С кухни донесся тихий звук. Я обернулась. Катя стояла в проеме, смотрела на закрытую дверь. Потом ее взгляд встретился с моим. И она медленно кивнула. Всего один раз. Но в этом кивке было понимание. И согласие.
  
Глава 48
 
Солнечный свет заливал гостиную, окрашивая все в теплые, медовые оттенки. После вчерашнего визита Бориса в воздухе еще висела напряженность, но ее понемногу размывало привычными утренними ритуалами. Мы с Катей завтракали, и она уже не прятала взгляд, а вовсю спорила со мной о том, какой сыр лучше плавится в тостах.
Раздался звонок в дверь. Катя встрепенулась, но уже без прежнего страха. Я взглянула на видеофон и не могла сдержать улыбки. На экране — два дорогих лица.
— Бабуля! Дедуля! — радостно выдохнула Катя и бросилась открывать.
На пороге стояли мои родители. Мама, Ольга Степановна, с неизменной аккуратной прической и лучистыми глазами, в которых читалась забота обо всем мире. И папа, Анатолий Иванович, военная выправка которого никуда не делась, хоть и держался он сейчас чуть сутулясь, с большим бумажным кульком в руках, откуда доносился умопомрачительный аромат свежей выпечки.
— Внученька! — мама первая обняла Катю, прижала к себе, а потом отодвинула, чтобы внимательно посмотреть ей в лицо. — Здравствуй, родная. Как ты?
— Здравствуй, командир, — папа кивнул Кате с серьезным видом, но в уголках его глаз играли теплые морщинки. Он потрепал ее по волосам, и его крупная, когда-то грубая ладонь была невероятно нежной.
— Я… я в порядке, — тихо сказала Катя, немного смущаясь. Она все еще переживала свой эмоциональный уход от свекрови.
— Мы знаем, — мама обняла ее снова, давая понять без слов, что все понимают и никто не осуждает. — Главное, что ты дома. А дома, как говорится, и стены лечат.
Они прошли в гостиную, папа водрузил на стол кулек с еще теплыми, румяными пирожками с вишней.
— Это тебе, Лиза, чтобы силы восстанавливала, — сказал он мне, и в его взгляде читалась вся отцовская гордость и боль за меня. Они знали всё. С самого начала. И их молчаливая поддержка была моим самым надежным тылом.
Мы сели пить чай. Катя, сначала скромная и немногословная, под действием родительской любви и пирожков постепенно оттаяла. Она не вдавалась в подробности, но рассказала, что теперь будет жить со мной. Мама внимательно слушала, кивала, ее опытный медицинский взгляд, казалось, сканировал внучку на предмет душевных ран.
— Правильное решение, — твердо заключил папа, отпивая чай из блюдца. — Место ребенка — с матерью. А все остальное — лишние сложности. Ты молодец, что не стала тянуть.
— Папа заблокировал Мише старую симку, — вдруг выпалила Катя, и в ее голосе снова прозвучала обида. — А эта… Анна… ждет ребенка.
Мама вздохнула, положила свою руку поверх Катиной.
— Дети, они всегда невиновны, родная. В чьем бы животе ни росли. Виноваты взрослые, которые забывают о долге и чести. А твой папа… — она покачала головой, — совершил большую глупость. Но это его ошибка, а не твоя. И уж тем более не твоей мамы.
Это простое, мудрое объяснение, казалось, сняло с Кати последний груз. Она кивнула, и ее плечи наконец расслабились.
В этот момент зазвонил мой телефон. На экране — Макаров. Извинившись, я отошла к окну.
— Елизавета, добрый день, — раздался его деловой, собранный голос. — Беспокою по поводу предстоящего основного слушания. Назначено на следующую среду. Борис Владимирович через своих адвокатов подтвердил, что не будет препятствовать процедуре развода. Вопросы по разделу имущества, конечно, остаются, но сам расторжение брака должно пройти быстро.
  
Я закрыла глаза, чувствуя, как с плеч спадает огромная тяжесть. После нашего разговора он не стал упрямиться. Словно убрал занозу, которая мешала двигаться дальше.