Жестокий трон (ЛП)

— Наследие, Хозяйка Горы. — Сонг указал на женщин. — Посмотри на них.
Я посмотрела.
Я разглядела их маленькие, дрожащие фигуры и то, как они избегали моего взгляда, будто я могла наброситься на них в любую секунду.
— Они не могут звать тебя Моник. Они не твои подруги. Не приятельницы. Они служат тебе, потому что ты заслужила это.
Я сглотнула.
— Для них ты не просто убийца. Теперь ты нечто совершенно иное. Нечто пугающее и невероятно могущественное.
  
Я снова перевела взгляд на Сонга.
— Ты их Хозяйка Горы. Их яростная защитница. Их любящая правительница.
Я почувствовала, что вот-вот ебанусь в обморок.
Сонг подмигнул.
— И дороги назад больше нет.
С этими словами Сонг развернулся и ушел.
О, блять.
  
Глава 19
 
Рождение одержимости
Лэй
Я стоял у окна своей спальни.
Огромная стеклянная панель тянулась от пола до самого потолка, обрамляя Восток.
Это начинается.
Внизу, на территории Дворца, кипела жизнь, и все происходящее казалось почти нереальным зрелищем. Толпа простиралась далеко за дворцовые ворота, бескрайнее море лиц было поднято вверх к величественному особняку. С этой высоты я не мог разглядеть их выражений, но мне это и не было нужно.
Я слышал их.
— Добро пожаловать, Хозяйка Горы!
— Мы любим тебя!
— Мы поддерживаем тебя!
Толпа росла во всех направлениях, и их голоса поднимались в ритмичном хоре.
— Мы любим тебя!
Это был не просто шум, это было колоссальное уважение.
Преданность.
Любовь.
И что поразило меня еще сильнее, они скандировали на английском, а не на мандаринском. Этот выбор потряс меня не меньше самого зрелища, потому что Восток никогда не склонялся под чужие традиции, ни перед политиками, ни перед союзниками, ни даже перед врагами.
Но ради нее, ради Мони, они сделали исключение.
Грустная улыбка тронула мои губы.
Жаль, что она не может этого увидеть.
Они говорили на английском, потому что хотели, чтобы она почувствовала их слова каждой клеткой, чтобы она поняла, что ее не просто приняли, а полностью, безоговорочно обняли.
Она будет иметь больший вес, чем мама.
Я перевел взгляд направо.
Внизу вход во Дворец был устлан цветами — дикие букеты пионов, хризантем и цветков сливы лежали, складываясь в яркую мозаику из красного, синего, золотого и белого. Некоторые из них были уложены с особой заботой.
Другие были рассыпаны в горячечном порыве, словно подношения, сделанные дрожащими руками и с колотящимися сердцами. К множеству стеблей были привязаны маленькие записки, и их послания, без сомнения, были такими же личными, как и сами эти жесты.
Я поднял взгляд чуть выше.
У главных ворот собирались новые толпы и складывали там дары. Насколько я мог разглядеть, это были в основном изысканные шелка, сотканные вручную гобелены и резные нефритовые фигурки.
Я повернул голову налево.
По краям располагались торговцы.
Чен рассказывал мне, что они продавали чайные смеси, вдохновленные фирменным сбором Моник из чайной церемонии. Официального списка использованных ею трав никогда не публиковали, и все же очереди людей извивались вдоль рядов, ожидая возможности пригубить то, что они считали частичкой ее сущности.
Я тяжело выдохнул и посмотрел на вывески.
Ручная роспись, любовно проработанные баннеры, на одних было имя Моник, выведенное размашистой каллиграфией, на других ее изображение. Они передали ее идеально — эти широко распахнутые, выразительные глаза, в которых горел огонь и таилась уязвимость, изящная линия подбородка и легкий изгиб полных губ, намекавший на знающую улыбку.
Восток, казалось, влюбился в нее.
Господи, отец. Ты, блять, сделал это.
В груди поднялась глубокая боль, когда накатила буря эмоций.
Гордость.
Страх.
Жадное чувство собственничества.
Да. Это точно начинается… их одержимость ею.
Я знал, как все развернется, потому что уже видел это однажды. Я наблюдал, как Восток пытался поглотить своей одержимостью мою мать.
Обожание.
Поклонение.
И до чего только могли дойти люди, лишь бы увидеть ее или вырвать у нее мимолетную улыбку.
Хотя все это было опьяняющим зрелищем, оно было и пугающим тоже. Люди, которые утверждали, что любят человека, которого даже не знали, могли оказаться самыми опасными, потому что их преданность становилась обоюдоострым мечом.
Я не позволю этому случиться с Мони, так же, как мой отец не позволил этому случиться с мамой.
Я снова посмотрел на скандирующих, которые уже больше часа выкрикивали одно и то же, не делая ни малейшей паузы.
Некоторые даже плакали и падали на колени.
— Добро пожаловать, Хозяйка Горы!
— Мы любим тебя!
— Мы поддерживаем тебя!
Насколько они потеряют себя в ней? И что самое важное… понимают ли они, что мне не нравится сама мысль делить ее даже с Востоком?
От этих мыслей мои челюсти сжались.
Когда-то моя мать вызывала такое же благоговение. Люди стекались к ней, отчаянно жаждали ее слов, прикосновения ее руки. В ее честь сочиняли песни, писали фрески, называли своих детей ее именем.
А когда этого оказывалось мало, они превращали ее во что-то большее, чем человек — в символ, в идеал, в богиню.
Но одержимость не была любовью.
Это был яд.
Я вспомнил письма, отчаянные мольбы, наспех выведенные дрожащим почерком, и подарки, которые оставляли на нашем пороге, — одни были прекрасными, а другие пугающими.
И угрозы. Те, что приходили, когда она не оправдывала их невозможные ожидания.
Неужели они сделают то же самое с Мони?
Меня пронзил ужас.
Обожание было вещью капризной. Один неверный шаг, одно мнимое оскорбление, и те же самые руки, что возлагали цветы, точили бы клинки.
Хммм.
Но после того видео и после всего, что я узнал о Мони, я знал, что она сильная, сильнее большинства, и она, черт возьми, доказала это в роликах, отправленных сегодня утром на Восток.
Однако даже сталь гнется под достаточным давлением.
Я защищу ее от них.
Я снова тяжело вздохнул, повернулся и посмотрел на своих слуг.
— Ладно. Можете заканчивать.
Позади меня комната наполнилась тихой деятельностью.
— Да, Хозяин Горы. — Мои слуги двинулись ко мне с отточенной точностью, облачая меня для того, что предстояло.
Они начали, а я стоял неподвижно, позволяя им работать.
Звуки наполнили пространство вокруг меня, тихие щелчки застежек, едва уловимый шелест ткани и приглушенные голоса моих слуг, которые старались закончить свои задачи.
Я снова взглянул на окно и уловил смутное отражение своего наряда. На мне были парадные штаны, верх и обувь — традиционный наряд Хозяина Горы во время значимого сражения.
Все было из темного, цвета полуночного неба, шелка и расшито серебряными нитями, складывавшимися в узоры драконов и тузов.
Идеально подогнанный костюм обтягивал мою фигуру. Парадные брюки были четкими, со складками, острыми, как лезвие, способное рассечь напряжение, витавшее в воздухе. Подолы касались полированных сапог с серебряными накладками на носках.
Мой верх, застегнутый высоко под горло, сам по себе был заявлением. Серебряные пуговицы были сделаны в форме древних монет, каждая с выгравированными китайскими иероглифами, говорившими о богатстве, чести и равновесии.
Высокий воротник резко очерчивал линию моей челюсти, а пояс из серебряных нитей был туго завязан на талии, собирая весь ансамбль воедино.
  
Слуги продолжали работать вокруг меня.
— Почти готово, Хозяин Горы, — пробормотал один из них, отступая назад и оценивая результат, удостоверяясь, что каждая складка и каждая деталь были безупречными.