По прозвищу Святой. Книга четвертая (СИ)

Ну конечно же.
Свят!
Тот самый лейтенант, который в начале октября прошлого года вышел к его частям, занимающим оборону по Ворскле. Да не один, а с тяжело раненым командармом Потаповым и начальником Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта Михеевым. Тоже раненым, к слову.
Теперь, значит, он лейтенант государственной безопасности. Вырос, однако!
Стоп, ему же по поводу Свята недавно звонили из Москвы.
  
Точно. Совсем заработался. Нет, сегодня же надо выспаться во что бы то ни стало, а то мозги начинают отказывать.
— Проходи, лейтенант, — кивнул Малеев. — Проходи, раздевайся, садись. Рад тебя видеть живым и здоровым.
— Взаимно, товарищ генерал-майор. Узнали?
— Узнал, узнал.
Максим снял шапку и полушубок, повесил на свободный крючок вешалки, повернулся.
— Ого, — сказал Малеев. — Да ты уже Герой Советского Союза! Поздравляю.
— Спасибо, — Максим сел. — Я ненадолго. Необходимо ваше содействие, Михаил Фёдорович.
— Слушаю тебя.
Максим кратко и чётко изложил задачу.
— Ну что ж, — задумчиво произнёс комдив, выслушав. — Думаю, это возможно. Малышева помнишь?
— Капитана? На его позиции я вышел, когда Ворсклу переплыл. Помню, конечно.
— Он теперь майор, полком командует. Семнадцатым гвардейским кавалерийским. Ему через два дня как раз рейд по тылам противника предстоит. Вот с ним и пойдёшь. Зачислим тебя в штат и вперёд. Нет возражений?
— Какие могут быть возражения, товарищ генерал-майор. С радостью.
— Вот и отлично, — Малеев придвинул к себе телефонный аппарат, крутнул ручку. — Алло, это первый. С семнадцатым соедини меня. Алло, семнадцатый? Малышев? Малеев у телефона. Направляю к тебе человека, ты его знаешь. Он тебе всё объяснит, дальше вместе решите. Под твою ответственность. Подробности? У жены своей будешь спрашивать подробности, как она борщ готовит. Что за вопросы, майор? Вот, другое дело. Все, жди.
Малеев положил трубку, посмотрел на Максима.
— Дуй в расположение семнадцатого полка к Малышеву. С ним всё порешайте, потом мне доложите. Вопросы?
— Всё ясно, товарищ генерал-майор, нет вопросов.
— Тогда удачи тебе, лейтенант.
— Спасибо. Разрешите идти?
— Иди.
Максим оделся, обернулся на пороге.
— Один вопрос, Михаил Фёдорович.
— Слушаю.
— Дондыш Борис Михайлович, капитан государственной безопасности. Как он?
— А что тебе Дондыш?
— Да так, просто вспомнил. Я ему одну идею подкинул во время нашего давнего разговора. Хотел узнать, воспользовался он или нет.
— Погиб Дондыш, — сказал Малеев. — В конце ноября ещё погиб. Геройски, к слову. Поднял роту в контратаку, когда командира убило. В этом бою и погиб.
— Понятно, — сказал Максим, кивнул и вышел.
Он знал, что рейд семнадцатого полка по тылам противника будет отменён, поскольку уже третьего февраля, рано утром, из корпуса придёт приказ о передислокации дивизии. Приказ, хорошо ему известный. Но, уже через день после прибытия на новое место, последует ещё один приказ о передислокации, и дивизия снова сядет на коней. Только на этот раз Максим не будет знать о том, куда её перебрасывают.
Через три четверти часа он добрался до штаба семнадцатого полка, устроенного в здании бывшей помещичьей усадьбы в четырёх километрах от города. Одноэтажное кирпичное здание с портиком главного входа, украшенного четырьмя колоннами, было изрядно посечено осколками бомб и снарядов, но уцелело хотя стёкла в нескольких окнах и заменяли куски фанеры.
Максим отметил несколько осёдланных лошадей у коновязи и вошёл в штаб.
Капитан, а теперь уже майор Малышев за то время, что они не виделись, почти не изменился. Разве что кожа сильнее натянулась на скулах и резче стали морщины, идущие от крыльев носа к краю губ.
— Ага, — радостно воскликнул он, увидев Максима. — Коля! Жив, курилка!
Они обнялись.
— Ты прав, — сказал Максим. — Теперь курю. Во всяком случае, умело делаю вид.
— Война заставила?
— Можно и так сказать. К некурящему всегда лишнее внимание и вопросы. Почему это он не курит, что за гусь такой? А мне сейчас лишние вопросы ни к чему.
— Ну да, ты же теперь госбезопасность, понимаю, — кивнул Малышев. — Как насчёт чая, кстати?
— Давай, — согласился Максим.
Малышев отдал приказ, и скоро ординарец принёс крепко заваренный чай в алюминиевых кружках.
— Есть хочешь? — спросил Малышев.
— Спасибо, потом. Сначала дело.
Конный казачий разъезд выехал на опушку редкого леса, остановился.
— Рощу видишь? — спросил командир.
— Вижу, — сказал Максим.
— Прямо за ней — немецкие позиции. Там стык двух частей, самое удобное место. Немцы в рощу не суются почти, нашей артиллерией она пристреляна, но ты всё равно не скачи дуриком.
— Как раз дуриком и поскачу. Так шансов больше.
— Рисковый ты паря, лейтенант, — покачал головой командир. По мне лучше с пятью фрицами в одиночку схватиться, чем вот так.
— Сержант я, — сказал Максим. — Не забывайте.
— Всё правильно, сержант. Звиняй. Ну давай, сержант, — он снял с плеча автомат. — Аллюр три креста!
Максим ожёг плетью лошадь и пустил её с места в карьер.
У него было чуть больше недели, чтобы научиться уверенно держаться в седле, и он с этой задачей справился. Ничего особенно сложного там не было. Особенно для хорошо тренированного человека.
— Стой! Стой, куда! Назад! — закричали сзади.
Чуть погодя ударили выстрелы. Одиночные винтовочные и короткие автоматные очереди.
Максим прижался к шее лошади. Он знал, что стреляют мимо, но для стороннего наблюдателя, буде таковой окажется, всё должно быть ясно однозначно: кто-то хочет перебежать на другую сторону. И пока у него получается.
Пули поднимали фонтанчики снега справа и слева.
Но что будет, когда он окажется на виду у немцев? Свою чудо-рубашку из поляризованного углерита он оставил в Москве, спрятал в надёжном месте. Без неё было рискованно, но оказаться в немецком плену с такой вещью было и вовсе безумием.
Максим обогнул рощу, скрылся от выстрелов за деревьями, выхватил из-за пазухи белую тряпку, поднял над головой.
— Ich gebe auf! Ich gebe auf! [1] — закричал во всю силу лёгких.
Лошадь скакала по замёрзшему полю, вздымая снежную пыль. Он не переставал кричать. Ветер рвал из руки белую тряпку. Вражеские окопы приближались.
Шестьдесят метров.
Пятьдесят.
Кто-то всё-таки не выдержал.
Выстрел!
Мимо.
Ещё один!
На этот раз попали, суки.
Лошадь под ним споткнулась, упала на колени.
Максим успел выдернуть ноги из стремян, перелетел через голову животного, упал на плечо, перекатился, вскочил в полный рост. Импровизированный белый флаг он не выпустил, продолжал держать его над головой и кричать по-немецки:
— Не стреляйте! Я сдаюсь! Сдаюсь!
До окопов оставалось метров тридцать.
— Подними руки вверх и иди сюда! — крикнули оттуда.
Максим поднял руки, обернулся.
Лошадь была ещё жива. Лежала на снегу, окрашивая его своей кровью.
Максим поймал, полный страдания взгляд животного.
— Разрешите, я пристрелю лошадь! — крикнул. — Она мучается!
Ответом ему было изумлённое молчание.
Наконец, кто-то крикнул:
— Давай! Только быстро! И сразу бросай оружие!
Максим подошёл к лошади, снял карабин, передёрнул затвор, прижал ствол к уху лошади, нажал на спусковой крючок.
Бахнул выстрел.
Лошадь дёрнулась и затихла. Глаза её закрылись.
Максим бросил карабин в снег, поднял руки, повернулся и пошёл к немецким окопам.
Всё повторялось только наоборот. Его обыскали и сразу отвели в блиндаж, к командиру роты, на чьи позиции он вышел. Уставший, тщательно выбритый гауптман лет тридцати сидел за грубо сколоченным столом и пил эрзац-кофе из белой фаянсовой чашки. Максим уже видел такие, когда они с лугинскими партизанами бомбанули немецкий эшелон. Пижонская вещь на войне, если подумать. Хотя, чёрт его знает, у каждого свои привычки. Немцы любят считать себя высшей расой. Наверное поэтому от гауптмана отчётливо несёт застарелым потом вперемешку со свежим одеколоном.