Нина. Ожог сердца (СИ)

«Во что ты влипла, любимая?» — в который раз спрашиваю жену. — «Где тебя искать?»
Прислушиваюсь к собственной интуиции.
Жива или нет?
Жива! Наши сердца до сих пор бьются в унисон. Я чувствую. Но где моя Нина, понять не могу!
— Очнулась твоя наркоша! — звонит мне Райшнер. — Приезжай. Надолго ее не хватит. И еще за ней какой-то хмырь едет.
Вот же суки! Помирал человек, валялся на грязном топчане, и никакому гаду она на фиг нужна не была. А только вычухали, так он уже едет, твою мать.
  
— Она пришла в себя. Быстро возвращаемся к Райшнеру, — бросаю отрывисто.
Дамир жмет на педаль газа, и машина срывается с места.
Дорогой наскоро составляю список вопросов.
По какому случаю и когда наводила красоту? Кто такой Аладдин? И зачем вчера ездила в Хамараин?
Последний вопрос за гранью фола. Ни один сутенер не отпустит девочку шарахаться по торговому центру. Да и нечего ей там делать. Снимать клиентов? Так камнями забьют. У себя в салоне девочки в относительной безопасности. Что-то купить? Тоже отпадает. Обычно у проституток нет денег, и привычные нам вещи им без надобности.
— Успеваем, — усмехается Дамир, паркуясь на служебной парковке клиники.
Взлетаю вверх по белой, будто стерильной лестнице и попадаю в святая святых Гришкиной клиники. Кругом палаты, пост медсестры, больше похожий на стойку ресепшн.
— Проходите, вас ждут, — кивает мне медсестра с внешностью манекенщицы. А навстречу мне спешит уже сам Гриша Райшнер.
— Очнулась лошадь пластмассовая, — вздыхает он, разводя руками. — Пойдем скорее.
— Почему лошадь? — спрашиваю на ходу.
— Потому как конскую дозу в нее зашарашили, чтобы она глазоньки открыла. Давай, по-быстрому с ней перетри, Коля. Уже едет какой-то хмырь. Аладдин, твою мать!
— Кто такой, не знаешь? — бросаю я, заходя в палату. А там, на кровати с высоко поднятым изголовьем, лежит бледная и несчастная Майра.
— Это тебе я понадобилась? — бросает с вызовом.
— Да, — киваю, садясь рядом. — Русский знаешь. Это хорошо, — вздыхаю я.
— Ну что б мне его не знать, — хмыкает девица. — Я из Кемерово. Рузанова Майя Валентиновна. Ты — хороший человек, жаль, что ментовской. Но у меня к тебе одна просьба будет. Мамке моей позвони. Скажи, жива еще Майка. Пусть за меня помолится.
— Может, домой тебя отправить, а? Майя? — смотрю пристально. — Без проблем.
Проблемы, естественно, будут. Но девчонке о них знать не обязательно.
— Не отпустят меня, — мотает она головой. — Тебя грохнут, меня изобьют. Аладдин не отдаст. У меня один способ вырваться — только к Аллаху.
— Да ладно, — усмехаюсь криво. — Интерпол впишется. Соглашайся, Майя.
— Не могу, — выдыхает она. — Мне людей жалко. Я же товар дорогой. Красивая, много где была, много чего знаю. Ты спрашивай, начальник, расскажу, пока время есть.
— В Хамараин когда ездила? — спрашиваю, подмечая каждый жест, каждую мимическую морщинку.
— Куда? — переспрашивает Майя и тут же спохватывается. — А-а-а, поняла… Давно не хожу по магазинам. Но пару дней назад мы с Аладдином обедали там в ресторане. У нас памятная дата была. Вот и выбрались.
— Когда именно?
— Сегодня какой день?
— Среда.
— В понедельник, значит, — уверенно отвечает Майя.
— А что отмечали? — стараюсь узнать подробности. Скорее всего, девица врет, или сочиняет по ходу пьесы. Но надавить на нее не могу. Дай бог отличить, где правда, а где сны под герычем.
— Поминали, — бросает девица жестко. — У нас три года назад погиб сын. Это единственное, что нас связывает…
— И по этому случаю ты примарафетилась? — бью не в бровь, а в глаз.
— По этому случаю я снова попросила дозу. Отлететь хотела. А твой док не дал, зараза, — отрезает Майя. — Я же давно завязала. И всегда хожу с чистой головой и маникюром.
— Где сидели? Кто может подтвердить? — интересуюсь по привычке. Ясен пень, никто не попрет пробивать показания Майи Рузановой. Нафиг она кому нужна!
— В «Арлекине» сидели. Каждая собака подтвердит, — пожимает она плечами.
— Если хочешь домой, отправлю. Ты только кивни, — шепчу глухо.
— Не могу я. Мамке позвони, как обещал, — тихо откликается она. А в глазах слезы стоят.
— Если вдруг что вспомнишь, позвони, — по привычке достаю из кармана тонкую потрепанную визитку.
Как же меня за них Нина ругала! Все выговаривала, что такие визитки унижают человеческое достоинство, и грозилась заказать нормальные, с золотым тиснением и гербом.
— Николай Иванович Зорин! — читает девица нараспев. И тут же отдает мне визитку обратно. — Зачем мне тебе звонить? Ну, сам подумай! Что я могу знать, что тебе интересно?
— Вот эту женщину видела? — показываю Нинину фотку.
— Нет, — равнодушно вздыхает Майя. — Красивая. Я бы запомнила… Кто она?
— Моя жена.
— Пропала?
— Да, — киваю коротко.
— Если сразу не нашли, то уже все, — со знанием дела заявляет девица.
— Да мы все бордели обошли…
— Легальные, — усмехается она. — А еще есть гаремы, куда привозят пачками понравившихся девиц. Туда тебя точно никто не пустит, Зорин. Даже с интерполом. К ясновидящим иди, — бросает отрывисто. — Пусть тебе дом опишут, где ее держат. Только так можно найти… А потом ворваться. Но это… за гранью фантастики.
— Спасибо за совет, — гребу к выходу.
И неожиданно понимаю, что я и до бабок-гадалок, и до экстрасенсов дойду, лишь бы найти Нину.
  
Глава 19
 
— Я же тебе говорил, — вздыхает Илич, как только я плюхаюсь рядом на сиденье Ауди. — Теперь в участок надо. Личные вещи забрать, — напоминает мягко и смотрит, как на тяжелобольного.
— Да, погнали, — соглашаюсь на автомате, а сам исподволь наблюдаю, как к зданию клиники подруливает БМВ последней модели. Из тачки выпрыгивает красивый парень с раскосыми черными глазами. Такой Тамерлан местного разлива. Весь обвешанный золотом. На пальцах нехилые гайки, на шее — цепуры. Одна толще другой. А на груди медальон болтается.
«Собственность господина Аладдина», — всплывает в голове.
Видимо, сам Аладдин пожаловал, мать его!
Проходя мимо нашей тачки, косится зло и скрывается за прозрачными автоматическими дверями.
— Погоди, — прошу Дамира. — Одну минуту.
И сам понимаю, что нам спешить некуда. Только порт остается. Но туда мы нагрянем с подкреплением. Местные решили провести рейд.
— Наркодилер, — морщится Илич.
— Да ясное дело, — огрызаюсь я. — По униформе видно. Ни с кем не спутаешь.
Посмеиваемся печально. Все всё знают, все всё видят, а толку — ноль. Вон, расхаживает эта образина, пальцы гнет. И никто же его к стенке не поставит.
— Только у него не спрашивай, где твоя Нина, — рычит Илич, когда из клиники вылетает злой Аладдин. В ярости пинает колесо бэхи, будто оно виновато, и прыгает за руль. Машина срывается с места, агрессивно вливается в транспортный поток и тут же пропадает из вида.
А мы выезжаем на другую улицу и в полном молчании едем в участок.
И честно говоря, кроме липкого страха, проникающего под кожу, я ничего не испытываю. Сколько раз я сам присутствовал при аналогичной процедуре! Наблюдал, как перед обалдевшими и ничего не понимающими родственниками выкладывают личные вещи потеряшки или покойника, и совершенно спокойно следил за соблюдением формальностей. И никогда не задумывался, что сам окажусь по другую сторону баррикад.
Сердце пропускает удар, когда невысокий улыбчивый парень в строгой полицейской форме ставит передо мной до боли знакомую сумку. Выкладывает содержимое. Кошелек, перчатки, косметичку, ежедневник, проспект прошедшей выставки, загранпаспорт. И еще какие-то мелочи, на которые раньше не обращал внимания и в одночасье ставшие реликвиями.
  
Рядом майор полиции кладет украшенную розовыми цветочками упаковку, из которой выглядывает смешливый заяц с длинными розовыми ушами.
«Вот тебе и ответ на твои сомнения, тупорылый мудак», — выдыхаю весь воздух из легких. Прикрываю глаза, пытаясь не заорать в голос. И стискиваю зубы до скрежета, когда из пакета майор достает коробку элитного мужского парфюма. Подарок от Нины. Мне.