Любовь на поражение (СИ)

— А что ей делать было? Вика закусила удила, напирала на то, что она уже взрослая, и может жить отдельно. Что в ее возрасте уже уезжают на учебу в другие города. Вот маме и пришлось согласиться.
— Понятно.
Ощущения были херовые, что есть то есть. Я и сам чувствовал за собой вину, но добивало то, что я стал, по сути, изгоем в собственной семье. Отломанным ломтем от краюхи хлеба.
  
На меня косо смотрели все: сестра, брат, мать с отцом. Даже дядя с тетей молчаливо осуждали.
И на импровизированное новоселье к Вике родные поехали без меня. 
Нет, я понимал, что это, скорее всего, по настоянию самой Вики, что она вполне в своем праве. Понимал, почему она не хочет видеть меня на своем пороге.
Но всё равно чувствовал себя обманутым и преданным. Меня словно вычеркнули, стерли ластиком с семейного дерева.
Вот и сидел я в машине, специально взятой в каршеринге, чтобы не спалиться, и наблюдал за окнами ее квартиры.
— Ненавижу, — злобно бормотал, представляя их мирные посиделки.
В тот момент я реально захлебывался ненавистью. Я ненавидел Вику за то, что она отняла у меня семью.
Да, в тот момент я напрочь забыл о своих дрянных поступках, я сделал Вику абсолютом зла, виной всех моих бед.
Ослепленный обидой и злостью, я сидел в салоне авто и навешивал на нее все смертные грехи.
Мне очень хотелось в своем сознании превратить несчастную девчонку, которую я увидел в первый день, в расчётливую циничную дрянь, лисицу, прикинувшуюся невинной овечкой.
Мне хотелось опустить ее в самую грязь, унизить, растоптать. Заставить сделать так, чтобы она не только из особняка сбежала, но и из города, а лучше из страны.
Хотелось вырвать ее на хрен из памяти. И вернуть себя в лоно семьи. Хотелось заглушить в себе то зудящее чувство, что мешало спать, что мешало полноценно жить.
Избавиться одним махом от проклятого наваждения, разъедавшего рассудок.
В общем, я успел накрутить себя до белого каления. И стоило мерседесу родителей отъехать, сразу же выскочил из машины и направился к подъезду…
Мозги уже почти не соображали в тот момент. Меня вели лишь негативные эмоции, полыхающие внутри. Которые срочно нужно было выплеснуть.
Наверное, это и называется в Уголовном кодексе состоянием аффекта. Потому что меня накрыло по полной
  
Глава 25 Во все тяжкие
 
Не знаю, кого ждала Вика, но явно не меня. Потому что при виде моей рожи ее сладкая улыбка тут же увяла, а на миловидном личике появилось недовольно-настороженное выражение.
И этот недоверчиво-неприязненный взгляд поджег шнур на динамитной шашке, которая таилась внутри меня.
Взрыв был просто неизбежен.
Я начал нести какую-то хрень, плеваться ядом. Про деньги говорить начал, хотя мне на них было начхать.
И да, я точно знал, что Вика не из тех, кто падок на деньги. Продажных шкур успел повидать достаточно.
Просто мне было больно, и я делал больно в ответ. Поэтому нашел то единственное, на что мог надавить. Я чувствовал, что ее гнетет финансовая зависимость, и сознательно бил по больному.
Говорил злые, жестокие, обидные слова, словно это могло мне как-то помочь.
Я тогда реально не видел берегов, тормоза отказали полностью.
И, кажется, довел своими нападками Вику до ручки.
В тот день она впервые дала мне отпор. Раньше она терпела, не развивала конфликт. Проглатывала мои оскорбления, поджимала губы и уходила подальше, чаще всего в свою комнату.
А тут осмелела, набросилась на меня разъярённой фурией. Я даже понял почему. Сдуру ляпнул про завещание, напомнил о том, что она сирота, а Метельская меня обвинила в том, что я желаю смерти родителям.
Скрутил ее, чтобы не царапалась, а она плюнула в лицо. Смачно так, от души в глаз зарядила.
И именно эту некрасивую сцену застали родители.
И, судя по злости, написанной на лице отца, и боли в глазах матери, они услышали про завещание.
А я, вместо того, чтобы как-то объясниться, попросить прощения и сказать, что нес полную херобору, лишь продолжил себя закапывать.
Зачем-то обвинил Вику в возможном воровстве и получил от отца пощечину. Хорошую оплеуху батя зарядил. Так, что губа треснула.
А потом он просто схватил меня за шкирняк и выволок из квартиры. В машину тоже буквально силой запихнул под ошарашенными взглядами Веры и Олега.
И если сестра ничего не понимала, то брат тут же насупился.
— Этот придурок опять обидел Вику?
— Олег, ты хоть помолчи. Не накаляй обстановку. — оборвал его отец.
До Графьино мы ехали вчетвером, в атмосфере гробового молчания. Разошелся отец только дома, отправив брата с сестрой наверх, а меня затащив в кабинет.
Ох, как же он орал. Никогда таким его не видел. Даже после случая со змеей батя вел себя спокойнее.
— Умный такой, да? — рычал, расхаживая по комнате. — Деньги считаешь, про завещание смеешь что-то вякать. Обзываешь как попало осиротевшую девчонку. А сам-то ты кто? На чьи деньги живешь, не забыл? Ты хоть копейку сам заработал, Дима? Квартира, машина достались тебе в подарок. Содержим мы тебя полностью, и, кажется, ты вконец обнаглел.
В таком духе отец и распинался. А я вынужден был слушать, потому что объясняться не было смысла.
Да я тогда и сам себе ничего бы объяснить не смог.
В общем, разругались мы с отцом конкретно. В конце я не выдержал и тупо сбежал из кабинета, хлопнув дверью. И закрылся у себя в комнате.
Утро тоже не принесло ничего хорошего. Скандал начался с новой силой и не знаю, к чему бы он привел, если бы мама не свалилась в обморок.
Как сказал приехавший врач — сильно подскочило давление.
— Доволен, щенок? — отец схватил меня за грудки и потряс, как манекен. — Хочешь мать угробить? Она из-за твоих выкрутасов слегла.
— Нет, пап, я этого не хотел. Прости.
Только страх за маму прочистил мне мозги. Сразу как-то отпустило все. Я действительно очень испугался и в следующие дни от мамы не отходил.
Ей нужен был покой, и мы все его старательно создавали.
С отцом мы поговорили снова, уже когда оба остыли. Я пообещал вести себя нормально, заняться учебой, не трепать нервы матери и не подходить к Вике.
— Оставь девочку в покое, в последний раз предупреждаю. Займись собой и учебой своей. Узнаю, что ты опять ее достаешь — голову откручу.
— Я тебя услышал, пап.
Я и правда решил взять себя в руки. Ходил на пары, таскался с приятелями по клубам, менял телок как перчатки.
Напиться — потрахаться — забыться. Под таким девизом я жил.
В дом к родителям приезжал раз в две недели и только предварительно узнав, что Метельской там не будет.
В принципе, до Нового года я продержался. Даже стало казаться, что выздоровел от ядовитой отравы по имени Виктория Метельская.
Но в особняке снова напоролся на нее и… кукуха начала свистеть с удвоенной силой.
Она спускалась по лестнице, как гребаная принцесса, в шикарном платье, наверняка подобранном моей матерью, но замерла статуей, едва завидев меня. Замерла, побледнела и шарахнулась, как от прокаженного.
И это полоснуло по моим нервам как ножом. Захотелось уйти куда-нибудь и побиться головой.
Кое-как я пережил эти праздники. А потом — потом всё понеслось кувырком.
Мне перестали помогать выпивка и одноразовые девки, а по ночам начала сниться сероглазая заноза.
Как я ни пытался бороться с этой нездоровой зависимостью — она не отпускала. Я так хотел избавиться от общества Вики, но в ее отсутствие меня начало корежить, ломать, штырить.
Я забил на учебу, начал участвовать в уличных гонках, вливать в себя всё больше алкоголя.
  
Во мне становилось всё больше агрессии, которая начала выливаться в драки.
Наплевав на всё и всех, я пустился во все тяжкие. Всё больше катясь по наклонной. Решив, что все равно для всех плохой, то буду двигаться в этом направлении до конца.
Несколько раз меня отправляли в камеру менты, а отцу приходилось вытаскивать под залог.