Владелец и собственность (ЛП)

— Почему?
— Тогда я вообще не думал о Хенте; я был уверен, что есть какое-то другое место, где будет то, что мне нужно. Было еще несколько планет, которые стоило прочесать, где рабство существовало в той или иной форме.
— Оно существует в других местах? Это интересно. Как здесь?
— Нет, не как здесь. Чем дольше я искал, тем хуже всё становилось. Тер, я смотрел на планеты, где власть была разделена по половому признаку, а женщины были низшим классом, или на планеты, где пленных захватывали в войнах и использовали для рабского труда или проституции. В основном эти планеты подвергались остракизму; то, что я просматривал, было полными негодования речами и призывами к освобождению. Я чувствовал отвращение; это была не та компания, в которой я хотел бы оказаться.
  
— Да, я понимаю. Если бы женщины с Раниза были здесь против своей воли… ты прав, я никогда об этом по-настоящему не задумывался.
— Ты бы хотел такую, если бы это было так?
— Нет. — Слово было произнесено с окончательностью. Терин, казалось, сам удивился своим словам. — Нет, я бы мог поиграть с этой идеей, но никогда не смог бы этого вынести.
Гарид выглядел слегка облегченным.
— Я и сам начал приходить в негодование от некоторых материалов, которые читал. — Он подался вперед и положил локти на стол, его брови слегка нахмурились. — В большей части вселенной женщины — это люди, ты же понимаешь это, верно? Они имеют право на уважение, на свободу и выбор, как и все остальные. И это правильно. Почему они не должны распоряжаться своими жизнями так же, как мужчины? Они хотят этого и способны на это. Посмотри, как мало жительниц Раниза выбирают путь сюда. Это показывает, как мало людей хотят отказаться от статуса человека.
— Женщины, которые там не свободны, — жертвы настоящего угнетения. Я начал чувствовать, что единственный способ, которым я мог бы с ними взаимодействовать, — это стать каким-то борцом за освобождение. — Он пожал плечами и откинулся назад, немного смутившись.
Терин рассмеялся.
— Командор Вселенная и его легионы.
— Вот именно. У меня даже был такой костюм в шкафу с игрушками. Нет, я не собирался разыгрывать эту фантазию. Но и становиться Злым Властелином я тоже не собирался.
Подъехал робо-официант и предложил еще кофе. Терин возился со сливками и сахаром, отпил немного с задумчивым видом и сказал:
— Иронично, не правда ли? Вне этого мира ты мог иметь всех женщин, каких хотел, даже покорных, но не так, как ты хотел. Здесь же — практически нет женщин, но…?
— Да. Я снова начал думать о Хенте. Не знаю, почему у меня это заняло столько времени. — На экране стола появился счет, и Гарид приложил большой палец, подтверждая сумму. — Женщина, живущая на Хенте, находится здесь добровольно, но как только она прибывает, она по закону становится нечеловеческим имуществом. Я проверил все возможные зацепки, поверь мне: помимо Хента, в известной вселенной нет другой юрисдикции, которая поддерживала бы право собственности на человеческое существо, за исключением планет, где рабство основано на принуждении.
— Это интригует. Я не знал, что мы настолько уникальны. Но я-то знаю, почему это заняло у тебя столько времени: та самая приватность, которую ты так любишь.
— Это, пожалуй, была самая трудная часть. Столько времени мне понадобилось, чтобы смириться с тем, что мне придется «выйти из тени». Я решил, что рискну быть тем, кто я есть, и заведу настоящего раба, если смогу. К черту мировое общественное мнение.
— И всё же, держу пари, ты скучал по женщинам Сойчиора, рабыни они или нет.
— О да. Еще как. Всё сильнее и сильнее. Но после того опыта я решил, что лучше буду жить без женщин вечно, чем вернусь к играм.
Домашний питомец
Я помню кое-какие подробности первых месяцев, но когда я пытаюсь осознать произошедшее, воспоминания накладываются друг на друга и смешиваются; последовательность исчезла, будто самому времени требовался язык, чтобы течь упорядоченно — язык, которого у меня не было. В моей голове, конечно, звучал мой родной ранизский. Но поскольку мне не с кем было на нем говорить и нечего читать, мой язык словно сорвался с привязи и дрейфовал в черепной коробке, подобно космическому мусору, летящему по траектории в никуда.
Мне так и не позволили говорить. Мне даже не разрешали понимать то, что говорили они. Конечно, я выучила несколько слов и фраз, наблюдая за происходящим: «Закрой дверь» и тому подобное. Я выучила команды, которые применяли ко мне: «на колени», «место», «раздвинь». Всего слов двадцать. Также я выучила слово, которым они обычно ко мне обращались — «джиди»; сначала я думала, что это новое имя, данное мне хозяином. Спустя время мне стало казаться, что это скорее не имя, а какое-то унизительное определение. Какое-то время я пыталась расшифровать их язык, но он был слишком непохожим, они говорили слишком быстро, и мне никогда не позволяли того вербального взаимодействия, которое помогло бы обучению. Совсем наоборот: меня сурово наказывали за малейшие попытки заговорить.
В результате я чувствовала себя всё менее и менее человечным существом. В конце концов, именно язык — это то, что отличает нас от животных, верно? Эти гиганты свободно разгуливали вокруг, пока я была на привязи; мой огромный владелец выгуливал меня на поводке, а я не могла ни понимать, ни говорить.
Я помню, как сидела на пятках, голая у колена хозяина, пока он вел непостижимую беседу с гостем, сидевшим напротив. Всё, что я знала, — это то, что какое-то время они говорили обо мне. Гость, седеющий мужчина такой же высокий, как и мой хозяин, казался довольно отстраненным, но добрым, и когда он коснулся моего лица, мне очень захотелось лизнуть его руку.
В такие моменты наступал миг абсолютной целостности: ты просто питомец, животное, которое подчиняется и не задает вопросов. Затем я снова уходила в свои мысли и начинала отделять себя от происходящего, снова думать и анализировать. Но наступил момент — не знаю, как скоро после начала, — когда я перестала много думать словами, находясь рядом с хозяином. Размышления в словах, казалось, делали меня более тревожной, менее податливой, и меня наказывали чаще. Я пыталась предугадать, что может случиться, ошибалась и всё портила.
Шаг за шагом я бросила попытки думать наперед. Собственно, в лучшие моменты я и вовсе переставала думать, просто покорно следовала за рывками и шлепками, за бессловесными жестами. Я научилась отлично читать выражения лиц, подчиняться невербальным сигналам без единой мысли. Мой рот был для услаждения тела хозяина, для вылизывания его обуви, для апортировки, для кляпов, удил и редких глубоких поцелуев. Он был для того, чтобы вылизывать еду из миски или грязь с пола. Он не был предназначен для речи.
И всё же общение без слов требовало долгого обучения. Помню, как однажды я так пристально смотрела в глаза хозяину, пытаясь прочитать выражение его лица, что пропустила жест, и меня пришлось шлепками ставить в нужную позу. Я переносила мучения, когда мой мочевой пузырь был полон, пытаясь подать сигнал о своей нужде. Я была зажата в рамках благопристойного страха навести беспорядок. В конце концов я сдалась и смирилась: либо ждать прогулки, либо писать на пол. Конечно, меня наказывали, но раз это было явно то, чего он хотел, у меня не было выбора. Поймут они мои сигналы или нет, отреагируют или проигнорируют. Я познавала ожидания методом проб и ошибок, как это делает животное. Если то, что я хотела понять или выразить, требовало чего-то большего, мне просто не везло.
  
Моя утрата контроля порождала постоянный страх, особенно вначале, когда я еще недостаточно знала хозяина, чтобы доверять ему. Но это же порождало глубочайшее возбуждение, и это казалось правильным. Будто корабль наконец достиг своей швартовки.
Я всё еще боролась с этим. Как бы сильно я этого ни хотела, я не могла заставить себя разом бросить все попытки управлять своим курсом. Однако попытки делать что-то по собственной воле были похожи на то, как если бы я раз за разом натыкалась на конец своей цепи. Как то существо в приемной ветеринара, я должна была усвоить, что никуда не уйду.