Сиротинушка казанская (СИ)

Ну а третью фабрику Андрей запустил в Добрянке: на ней производился пироколлоидный порох. В довольно скромных количествах, но там ведь и все оборудования для завода на месте изготавливалось. Вообще все, необходимое для такого производства, причем на этом, все же «вспомогательном», производстве рабочих числилось куда как больше, чем на основном, да и инженеров там работало сразу семеро, а на пороховом производстве — всего один инженер числился и трое химиков: один был выпускником Петербургского университета, один — вместе с Андреем в Московском учился и еще один был только весной из Казани «вывезен». Но несмотря на то, что оборудование там делалось быстро и очень неплохо, основное производство на фабрике почему-то расширялось крайне неспешно…
  
Впрочем, Саша не считал, что развитие производств идет медленно. Медленнее, чем хотелось, но ведь выше головы не перепрыгнешь — а с точки зрения «сторонних наблюдателей» казалось, что компания просто невероятно быстро растет. Но это лишь казалось, потому что все могло бы быть куда как лучше, просто народ это еще не осознал и «работал по старинке». Народ не осознал, что на самом деле одна революция (как в России, так и в мире) уже произошла, и революция эта была вовсе не «социальная», а технологическая. Не в том плане, что «вот напридумывали кучу новых технологий», а в плане предсказанного какими-то классиками «перехода количества в качество». Идей-то у людей всегда много новых рождалось, но вот воплотить эти идеи…
Валерий Кимович всегда удивлялся тому, что люди в большинстве своем просто не понимали, насколько революционным стал этот «технологический переход», а ведь теперь любую новую идею воплотить стало исключительно просто. Вот взять, например, «дырчик» — тот самый велосипедный мотор, с которого началось восхождение компании Розанова к вершинам богатства и прогресса: о его изобретении в СССР очень много легенд было сложено, а по факту в нем ничего особо сложного и не было, и мотор, изобретенный в пятидесятых годах века двадцатого, и во второй четверти века двадцать первого продолжал свое победоносное шествие по миру. О нем рассказывали, что изобрел его малограмотный крестьянин с четырьмя классами сельской школы за плечами, и изготовил прототип вообще в собственной печи в деревне, на что двадцать лет потратил — но картина выглядела куда как проще.
Много проще, чем об этом любили рассказывать блогеры, и мужик двадцать лет, невзирая не войну, германскую оккупацию родной деревни, послевоенную разруху и все прочие прелести жизни мотор не изобретал. Он, действительно до войны окончивший четыре класса, после войны уже с дипломом сельхозтехникума работал механизатором, и — увидев у приятеля в импортном журнале описание велосипеда с мотором — решил и себе такой изготовить. Но в журнале-то была только картинка моторизованного велосипеда, так что механизатор (проработавший с моторами уже около десяти лет) разработал собственную конструкцию, максимально простенькую — и за месяц ее и изготовил в мастерской МТС, на которой и работал.
Сделал, увидел он, что это хорошо — и оправил письмо с описанием мотора в областной сельхозжурнальчик. А редактор этого журнала, опасаясь в массы всякую чушь нести, обратился за консультацией к знакомому инженеру с Харьковского велозавода — и вот после этого все и завертелось. Но суть истории заключалась не в том, что какой-то «гениальный самоучка мотор изобрел», а в том, что он свою конструкцию смог в металл воплотить меньше чем за месяц. Изобретали-то очень многие люди всякое, что-то рабочее, а что-то, к разряду полной чуши относящееся — но они уже могли свои задумки воплотить (и, чаще всего, со спокойной совестью выкинуть после воплощения поделку в помойку). А суть «технологической революции» как раз и заключалась в том, что где-то в последней четверти девятнадцатого века «воплощать» что угодно техническое стало просто и недорого.
Валерий Кимович еще один очень показательный пример «технологической революции» вспомнил: электрическую лампочку. С того момента, как Лодыгин предложил их делать с вольфрамовой проволочиной, прошло почти десять лет до начала относительно серийного их производства, но такие лампочки все еще были дорогими и рынок завоевать не могли (так как проволочина делалась скорее «химическим», нежели «механическим» способом). Но вот после того, как какой-то итальянец понял, что вольфрам при температуре за тысячу градусов Цельсия становится ковким и пластичным, до начала массового производства такой проволоки, причем тремя компаниями одновременно, прошло меньше года. В самом начале двадцатого века прошло, и то лишь потому, что во всем мире этим вопросом были озадачены всего три человека. А у Андрея Розанова над этим работало пятеро химиков и восемь инженеров, причем им почти никаких ограничений на бюджет работы не ставили — но они процессы отработали только за два с лишним года: медленновато. Однако после того, как Саша стал инженерам ставить задачи, указывая не только цель работы, но и ее сроки, разработка всего «нового и интересного» пошла куда как веселее. В том числе и потому, что среди специалистов довольно быстро разошлась легенда о том, что не занимающий никаких должностей в компании Александр Алексеевич на самом деле откуда-то тырит иностранные секретные разработки и задания им дает, чтобы те просто повторили кем-то уже однажды сделанное — а уверенность в том, что «это сделать можно», в конструкторской работе помогает довольно сильно.
Так что развивать промышленность стало куда как проще: под любое изобретение специалисты просто «подгоняли уже существующие технологии», попутно эти технологии совершенствуя, и в результате получалось что-то, хотя и не лучшим образом, но работающее — а у людей появлялись новые области для творчества по доработке новых машин до совершенства. Ну а что конкретно нужно было именно «изобретать», Саша специалистам и рассказывал — и они в основном именно «технологии и подгоняли»…
В конце февраля девятьсот второго года Саша отправился в Сретенск, как раз чтобы посмотреть, как там «подгоняют технологии»: в этом, ставшим теперь «тупиком цивилизации» городе, заработал новенький завод. И место для завода, на котором должны были производиться пистолеты, было выбрано весьма удачное: рядом имелась железная дорога, так что привезти туда что угодно было несложно — но город стал такой дырой, что вражеских шпионов там опасаться не приходилось. А если бы там таковые и появились, то прожили бы они в городе недолго: в городе с населением пока еще менее пяти тысяч человек в службе охраны компании Розанова работало чуть меньше сотни, и работали они на совесть.
А пистолет — его рабочие (и даже инженеры) делали, искренне считая, что «копируют без лицензии» какую-то «импортную разработку», потому и завод в такую глушь засунули. А он и на самом деле был «нелицензионной копией», только копией хорошо знакомого Валерию Кимовичу бельгийского пистолета FN Five-seveN. Все же пистолет с двадцатью патронами в магазине был куда как лучше шестизарядного «Нагана», а уж то, что шестимиллиметровая пуля, выпущенная из этого пистолета, сохраняла убойную силу больше, чем на три четверти километра, было очень интересно хотя бы для солдат инженерно-строительной дивизии. Собственно, для них пистолет и производился: по согласованию с генерал-майором Оловцевым каждый солдат дивизии «сверх штата» получал и такое оружие. Он еще и карабином был вооружен в обязательном порядке, и в армии это пока что никого не волновало: указом еще Александра командиру этой очень непростой дивизии было дано право самому определять, чем вооружать солдат, а новый император указ этот отменить забыл. Ну а в Генштабе на это было всем вообще наплевать: армия дивизию только провиантом обеспечивала, а работала она большей частью на компанию Розанова, которая всех там самостоятельно уже снабжала. И самостоятельно же большую часть задач перед дивизией и ставила. То есть список всех задач еще Александр III дивизии определил, а Розанов лишь последовательность работ указывал, но… пока генералам Генштаба за работу дивизии награды и звания отпускались, всем на этого выскочку Оловцева было, в общем-то, плевать. Тем более, что тот давно уже ближе Урала к столице не приближался…