Любовь, смех, лич (ЛП)
— Сокращение штата, — рычит Совен, сбрасывая плащ теней и обнажая зверя под ним.
Я на мгновение опешила, и все, что могу выжать в ответ, это:
— Это неправомерное увольнение, и ты это знаешь!
Совен избегает смотреть на меня, расхаживая по потемневшему Святилищу. Он издает звук, словно иск о неправомерном увольнении не проблема. И при Зловещем Режиме это, вероятно, так и есть.
Но дело не в этом. Или, может, в этом. Все, что я знаю, — все мои едва сдерживаемые эмоции прорываются на поверхность, и внезапно речь заходит о нас.
— Нет, ты не можешь так поступать со мной!
— Как именно, — рычит он, меньше как вопрос, а скорее как провокацию.
— Так, вот так! Ты не можешь игнорировать мою личную волю и сбрасывать Рэндалла в пропасть! Это безумие, и я не хочу ничего подобного! — выпаливаю я, дико глядя на Совена и приближаясь к нему.
Он выпрямляется во весь свой нелепо высокий рост в ответ на мою, честно говоря, куда более скромную истерику. Совен удерживает меня своим взглядом долгие мгновения, на протяжении которых я закипаю.
— Полагаю, тебе понравились цветы? — наконец произносит он, проводя большим пальцем по шерсти на своей щеке.
Я почти закатываю глаза.
— Это не относится к делу, все любят цветы…
— Но не стажера, — перебивает он, — которому ты отказываешься делегировать задачи.
— Нет…
— И ты приняла подарок за пять лет службы.
— Приняла, но…
— Но не кабинет. Хотя ты годами хотела собственный настоящий кабинет, — говорит он, словно это какой-то подарок. Я удивлена, что он знал, но это не снимает с него вины за то, что он поменял все без моего ведома. Он мог бы хотя бы спросить!
— Ты не можешь навязывать мне стажера или переносить мой стол туда, где я не вижу людей, или изгонять кого-то за то, что он пригласил меня на свидание! — почти кричу я в ответ, потому что он явно не понимает. Я не знаю, каковы нормы, когда спишь с Личем, но я точно не подписывалась на ничем не обоснованный территориализм.
— Если я не могу делиться с тобой своими радостями, своей силой, своими привилегиями… — начинает Совен, но я мгновенно обрываю его.
Я выкатываю кресло из-за его рабочего места и встаю на стол, чтобы смотреть ему в глаза.
— Но это же не «делиться», не так ли? Если это вталкивается в меня без всяких вопросов, тогда кто я, кроме как не еще один предмет в коллекции, которую ты контролируешь? Как я могу быть в порядке с «нами», когда между нами нет никакого уважения? Я почти не чувствую, что вообще существует какое-то «мы»!
Я вижу, как в его глазах вспыхивает огонь, я явно задела за живое. Я смотрю, как он внутренне борется с тем, что делать с руками, его когти опасно сжимаются у бедер, прежде чем он отходит прочь, вцепляясь ими в свою гриву.
— Уважение? Как ты можешь заводить речь об уважении, когда принимаешь его ухаживания? Как ты можешь… — он отворачивается от меня, подбирая нужные слова, — …после всего, что я тебе показал?
Показал? Что?
Я смотрю на него, возмущение и расстройство поднимаются вместе с новой волной боли в сердце, пока я осознаю смысл слов, скрытый смысл его чувств.
Нет, он не имеет права возлагать вину на меня. Не тогда, когда это первый раз, когда он вообще затронул идею, что у него могут быть ко мне чувства.
— Ты не показал мне ничего, ни единого намека на то, что ты чувствуешь. Насколько мне известно, я для тебя лишь теплое тело рядом, которое можно брать по своему желанию. А ты! Ты упрятал мою дрожь в кладовку, ты даже не использовал ее! — выпалила я, и эти слова наконец истощают мой гнев. Мысли о том, что все это время между нами могли быть чувства, но я была от них отрезана, что меня заставили чувствовать себя просто очередным предметом офисного инвентаря для него… — Я отдала тебе свое тело и готова была отдать сердце, если бы думала, что ты его хочешь. Но я не могу отдать его, если оно станет лишь частью твоей коллекции, — говорю я, и это все, что мне удается выдавить, прежде чем голос начинает опасно дрожать. Ладно, возможно, я все-таки заплачу на работе, но я не стану плакать перед боссом.
После этого я не могу смотреть на Совена. Я разворачиваюсь на каблуках и ухожу.
9
Джанис поднимает взгляд от стола, когда я приближаюсь, и ее выражение лица становится растерянным, когда она замечает мое состояние, значительно более безжизненное, чем обычно.
— Кажется, меня скоро уволят, — вздыхаю я, слишком измотанная, чтобы вкладывать в эти слова хоть какие-то эмоции. Кажется, если бы я попыталась, то треснула бы и рыдала бы часами.
— Что? Что случилось? — спрашивает она, выглядя встревоженной. Я редко захожу к ней в рабочее время.
— Пойдем на перекур.
— Мы же даже не курим…
— Тогда начнем, или как-то так. Кофе, пойдем за кофе, — ворчу я, поднимая ее со стола в попытке утащить за собой. Она встает и высвобождается из моей хватки, но следует за мной в одну из комнат отдыха на нижнем этаже. — Хотя, судя по всему, это теперь повод для увольнения.
Я жду, пока мы не оказываемся в комнате отдыха и дверь за нами не захлопывается. Джанис подходит к торговому автомату и начинает засовывать в него монетки.
— Я поссорилась с Совеном, — вздыхаю я под звук падающих одна за другой монет. — Я встала на стол и накричала на него.
— …Да, думаю, после этого возврата к прошлому не будет, — соглашается она спустя паузу. Она не спрашивает, было ли это до или после дыры, разверзнувшейся в полу офиса.
Я слабо киваю. Я не знаю, как объяснить все это, почему мне пришлось вставать на стол.
— Дело было не только в дрожи, — наконец говорю я.
— Я так и думала, — отвечает она, закатывая глаза. Похоже, она не особо поверила, когда я впервые рассказала ей про дрожь.
Я кратко пересказываю ей события последних дней, не упуская ни одной детали, кроме абсурдного количества членов у Совена, хотя мне и интересно, сделало бы это ее более сочувствующей моим мотивам.
— Ты уверена, что тебя не повысили с секретаря до секс-рабыни? — спрашивает она, глядя на меня не особо впечатленно.
— Полагаю, в таком случае у меня бы сменился пакет льгот, — сухо замечаю я.
— В смысле, новый стол, стажер для делегирования задач — это ведь бонусы от отношений с боссом, — она пожимает плечами. — Наряду с эксплуатацией, кумовством, размытием границ…
— Погоди. Это я соблазнила его, он мной не пользуется.
— О чем ты? Хочешь подать жалобу на саму себя за домогательства? — Она закатывает глаза и многозначительно смотрит на меня. — Дорогая. Это у него есть власть уволить тебя.
Я опускаю голову и вздыхаю, потому что не думала о том, насколько плохо все может обернуться. Когда я впервые поцеловала Совена, все, о чем я могла думать, — так это насколько это захватывающе, как его тело заставляло реагировать мое. Все наши дурацкие беседы в офисе лишь сближали нас все больше, конечно, я не думала, что это нас разлучит и я больше никогда не смогу вернуть то время.
Я позволяю Джанис вернуться к своему столу, несмотря на ее предложения помочь справиться с последствиями.
Я захожу в приемную, мой кабинет, как бы то ни было, с картонной коробкой в руках, но едва я переступаю порог, как вижу Совена, ждущего меня. Его звериная форма сгорблена над моим столом, втиснутая в одно из кресел приемной.
Я медленно приближаюсь, гадая, не стоит ли спросить его, не хочет ли он получить мое заявление об уходе. Правда, он еще не низверг меня в прорву в полу, так что, возможно, все ограничится двухнедельной отработкой, пока я найду себе замену.
Он поднимает взгляд, пытаясь втиснуться в кресло, рассчитанное на человека, пока я пересекаю комнату.
Медленно он поднимается, его пристальный взгляд устремлен на меня.
Я сглатываю и неловко опускаю глаза в пол, проводя большими пальцами по шершавому картону коробки, пока пытаюсь заставить мозг работать. Я не знаю, как начать этот разговор.
Как выясняется, мне и не нужно, он подносит к себе сжатый кулак. Его когти разжимаются, обнажая две склянки, лежащие на ладони. Одну я узнаю по мягкому сиреневому свечению. Моя дрожь.