Любовь, смех, лич (ЛП)

Я сквиртую, достигая кульминации, жидкость разбрызгивается каплями вокруг ног, а он продолжает ласкать меня, не сбиваясь с ритма. Я издаю какие-то нечеловеческие звуки, и вскоре его движения замедляются, он отстраняется. Когда он останавливается, я хнычу, желая большего.
— Продолжайте, пожалуйста, — умоляю я. Ему даже не нужно меня трахать, если он будет делать только это вечно, я буду счастлива.
  
Он в последний раз облизывает мою киску, от чего я трепещу, желая того освобождения, что вновь начало нарастать, но угасает с каждой ускользающей секундой, затем он встает, делая несколько подготовительных рывков своими членами. И тогда я понимаю: языком он готовил меня к этому.
Он мягко вводит средний толстый, растягивающий меня до предела член в мою киску. Отступает на несколько дюймов и снова немного входит. Он снова играет с моими складками, находя клитор, перевозбужденный от всего этого ласкания. Я вскрикиваю от неожиданности, чувствуя, как присоска его верхнего члена прижимается к нему.
Он усмехается низким, грудным, вибрирующим звуком и смещает бедра, входя глубже, и вот тогда я сталкиваюсь с третьим членом — его тонкий ствол скользит в узком промежутке между моих ягодиц, касаясь отверстия. Он не проникает внутрь, но дразнит кожу.
Клянусь, когда он входит до упора, он так глубоко, что, кажется, задевает другие органы. По крайней мере, так это ощущается. Его тело напрягается, и он издает низкий стон. Он берет мои бедра в руки, начиная двигаться по-настоящему. Присоски на верхнем члене начинают работать быстрее, сжимаясь и отлипая от моего клитора.
Каким-то чудом я не кончаю мгновенно и наслаждаюсь каждым более сильным толчком, каждым всасыванием и почти проникновением в анус, тем, как он лижет мою грудь. Каждый раз, когда он отстраняется, мне хочется хныкать от чувства пустоты, лишь чтобы дыхание перехватило, когда он снова входит в меня.
Неумолимое сладостное трение нарастает вместе с напряжением, сжимающим меня внутри, его движения ускоряются, и я уже не чувствую его отсутствия. Есть только он, вгоняющий себя в меня, его руки, впивающиеся в мою задницу, его рот, терзающий мои соски. Я теряюсь в этих ощущениях, утрачивая всякое чувство времени и пространства, пока не кончаю с мощной судорогой.
Я не уверена, длится ли оргазм вечность, или просто так кажется. Каждая дрожь усиливается его толчками, тем, как он продолжает трахать меня даже после того, как я уже опустошена, каждый оголенный нерв вновь вовлекается в новую кульминацию.
Второй оргазм заставляет чувствовать, будто первый не имел значения. Я сжимаюсь вокруг него и упиваюсь внезапной влажностью его семени внутри меня, тем, как моя разрядка вызывает его, вытягивая каждую струю, пока он не обрушивается и не перекатывает меня на себя, его центральный член все еще подрагивается во мне, липкая масса медленно вытекает.
Изнеможение тяжелым покрывалом ложится на все мое тело, кожа покрыта легкой испариной. Я беспомощно раскинулась, распластавшись на теле Совена, словно он моя личная кровать, а не я его игрушка. Его рука тяжело лежит на мне, когти сжимают мою нижнюю часть.
Я вздрагиваю, когда он проводит когтем по расщелине моей задницы, и стон вырывается от ощущения его прикосновения к последним подрагивающим отголоскам оргазма. В ответ он издает низкий раскатистый смешок, и я чувствую его вибрации грудью, прижатой к его груди.
— Зачем ты вообще носишь этот плащ? — мурлычу я, выводя узоры на его замшеподобной шерсти.
— Он стройнит, — напевает он.
— А, — я киваю, прикусывая улыбку. Полагаю, проходить через дверные проемы действительно легче, когда у тебя менее материальная форма. Не могу представить его в лифте таких размеров. Наверное, это также помогает избежать ударов кинжалом. Странно думать об офисе за пределами этого Темного Святилища, о сообщениях и стопках бумаг. Все это кажется таким незначительным по сравнению с ритуалами, которые Совен совершает здесь.
Мне придется оставить его этому совсем скоро, понимаю я. Мне нужно одеться и выйти туда, возобновить рабочий день. Возможно, я и предложила свое тело его темным нуждам, но это не сильно отличается от того, чтобы отдавать ему свое время и усилия изо дня в день.
Нас окутывает тишина. Даже прижав голову к его массивной груди, я слышу лишь его дыхание.
— Почему я не чувствую сердцебиения? — спрашиваю я, выводя круги на его мохнатой коже.
— У меня нет сердца. У меня есть филактерия2, — просто говорит он.
Я морщу нос, не уверенная, хочу ли знать.
— Что?
Совен замешкался, и я задаюсь вопросом, не спросила ли я о чем-то недозволенном.
— Это просто своего рода сосуд, — он пожимает плечами спустя мгновение. — С кровью внутри. А также всей моей силой. Большинство Личей прячут свои сердца за много миль, на дне невозможных подземелий. Так любой, кто атакует тебя лично, не сможет убить.
Он объясняет мне это своим учительским тоном. Иногда, когда он так делает, я думаю, какая жалость, что у него нет ученика. Мне кажется, это сделало бы его счастливым.
— Но если кто-то доберется до дна подземелья, где оно спрятано, то смог бы, — беспокоюсь я.
— Как я сказал, — он усмехается. — Нужно держать его в безопасности.
Я киваю, прижавшись к нему, рукой слегка впиваясь в его грудь. Значит, эта филактерия практически его сердце. Не могу представить, каково должно быть закопать свое сердце, печень или почки, или что-либо жизненно важное, под землю в ящике.
Но он похоронил свое сердце в каком-то гнилом подземелье, куда никто и никогда не доберется. Эта мысль печалит меня.
Вместе с ней подкрадывается неуверенность. Он Темный Владыка, не могу же я быть первой, кто раздевалась перед ним и просила вытрахать из себя весь мозг.
— Что ж, э-э, мне пора возвращаться к работе, — говорю я, приподнимаясь и оглядываясь в поисках одежды.
В конце концов, я все еще лишь его секретарша.
5
— Я просто не думаю, что это здоровая динамика рабочих отношений, — заявляет Джанис из отдела кадров за обедом. Мы устроились за столиком в кафетерии напротив друг друга. — В смысле, раздавать дрожь? А что, если в следующий раз ему понадобится литр пота или выдернуть все твои ресницы с левого глаза? Столько бумажной волокиты, да еще и с профсоюзом возиться, — продолжает она, размахивая вилкой с салатом и раскидывая в процессе винегрет.
— Это была всего лишь дрожь, — я пожимаю плечами, словно это разовое явление, которое я с тех пор кардинально не эскалировала. — К тому же, я не вхожу в профсоюз.
— Что ж, тогда это уже другая проблема, не так ли? — Джанис закатывает глаза, пережевывая очередную порцию. — Боги, именно поэтому охрана на нижних этажах такая серьезная. Раньше к нам постоянно ломились всякие чудаки, чтобы пасть ниц перед своим Темным Владыкой, это случалось как минимум раз в неделю, когда Лич только захватил власть. Это тормозило все процессы, поэтому нам пришлось перейти на аутсорсинг через агентства.
Я не знала этого. Почему-то это незнание заставляет меня чувствовать себя невероятно глупой и наивной. Я судорожно пытаюсь сохранить самообладание, пока что-то вроде ревности и отчаяния поднимается в горле и рвется наружу. Я несколько раз сглатываю, плотно сжав губы.
— И теперь мы должны отсеивать убийц, которые проникли в агентства и профсоюзы, и прочее, — усмехаюсь я, но в словах проскальзывает слишком много эмоций. Мне нужно взять себя в руки, иначе она наверняка спросит, почему меня так волнует «всего лишь дрожь».
Но Джанис, кажется, не замечает, принимая мое негодование за раздражение из-за того, что мой стол был испепелен из-за тех самых убийц.
  
Последние несколько дней меня все сильнее гнетет от мысли, что я сама оказалась той самой чудачкой, что пала ниц перед своим Темным Владыкой и предложила ему свое тело.
Мысль о том, чтобы предложить ему еще и свое сердце, не покидает меня, как бы я ни пыталась отодвинуть ее в сторону или похоронить под вожделением в груди, будто это поможет растворить и те чувства в простой похоти.