Новый год с Альфой. Пленники непогоды (СИ)

Он поднимает на меня глаза и чуть заметно улыбается.
— Спасибо. Учился долго. Первые годы было много испорченных продуктов, — в его голосе звучит самопрония. — Но голод — хороший учитель.
Мы работаем в тишине, но это не неловкое молчание. Оно наполнено чем-то тёплым, домашним. Я чищу картошку и краем глаза наблюдаю, как Лев укладывает мясо в горшочки, сверху забрасывает нарезанную морковь и лук, заливает всё водой, добавляет грибы и какие-то травы. Его движения спокойные, уверенные, без лишней суеты.
  
Когда горшочки отправляются в печь (у Льва, оказывается, есть и духовка, работающая от того же генератора), мы принимаемся за пюре. Я варю картошку, а Лев достаёт масло и молоко — настоящее, деревенское, которое, как выясняется, он иногда покупает у знакомого фермера за много километров отсюда.
— Тут есть цивилизация? — удивляюсь я.
— Относительная, — пожимает плечами Лев. — Километрах в сорока отсюда есть деревня. Там живут люди, которые знают обо мне. Иногда я выбираюсь за продуктами, которые сам не могу добыть. Мука, масло, крупы. Но редко. Стараюсь обходиться своим.
Я мну картошку, добавляю масло, молоко, и аромат разносится по всей комнате. Настоящий, домашний, уютный. За окном медленно падает снег, в печи потрескивают дрова, мы стоим рядом у стола, и это так правильно, так естественно, что у меня сжимается сердце.
— Лев, — тихо говорю я, не глядя на него, — спасибо тебе.
— За что? — он поворачивается ко мне.
— За этот день. За то, что я здесь. За то, что ты... ты есть.
Он молчит несколько секунд, а потом я чувствую его руку на своей талии — осторожно, бережно, словно я могу разбиться. Лев притягивает меня к себе, и я утыкаюсь носом в его грудь.
— Это тебе спасибо, — шепчет он мне в макушку. — За то, что ворвалась в мою жизнь. За то, что не испугалась. За то, что дала шанс.
Мы стоим так, обнявшись, посреди кухни, а вокруг нас пахнет картошкой, мясом и праздником. И я понимаю, что именно так и должен выглядеть Новый год. Не в шумной компании, не за богатым столом с салатами, не под бой курантов по телевизору. А вот так — в обнимку с тем, кто стал тебе дорог, в маленьком доме, занесённом снегом, с простой едой и теплом в груди.
Пюре почти готово, мясо в печи уже начало источать умопомрачительный аромат. Лев накрывает на стол — достаёт две тарелки, простые, глиняные, как и всё в этом доме, вилки, ножи, и даже пару потёртых, но чистых салфеток. Я нарезаю солёные огурцы, добавляю лук и поливаю душистым подсолнечным маслом.
И в этот момент я чувствую себя чертовски счастливой.
  
Глава 32
 
Когда все было готово, я отошла на шаг и окинула стол критическим взглядом. Простая еда на глиняных тарелках выглядела невероятно аппетитно. В центре стола красовались два горшочка, от которых все еще поднимался пар, пахнущий мясом и грибами. Рядом — чашка с картофельным пюре, которое я старательно взбивала, чтобы оно получилось воздушным, и салат из соленых огурцов с луком, политый золотистым маслом. Лев даже нашел где-то пару толстых свечей и водрузил их в грубые керамические подсвечники.
Я выдохнула, чувствуя, как от проделанной работы и близости печи разливается приятное тепло. В доме пахло так по-домашнему, так уютно, что на мгновение мне показалось, будто я всегда здесь жила. Будто этот лес, этот дом, этот мужчина — и есть мой настоящий дом.
— Красиво, — раздался за спиной низкий голос Льва.
Я обернулась. Он стоял в проеме, ведущем в спальню, уже переодевшись в чистую темную рубашку, которая подчеркивала ширину его плеч. Волосы, еще влажные после душа, были слегка взъерошены, и от этого он казался моложе и доступнее.
— Мы с тобой хорошо постарались, — улыбнулась я, но улыбка тут же дрогнула, когда я увидела его лицо. Лев смотрел на стол, на свечи, на меня, и в его глазах появилось странное выражение. Он будто что-то искал, оглядывая комнату.
— Что-то не так? — спросила я, чувствуя легкий укол тревоги. Неужели я что-то сделала не так? Нарушила его привычный порядок?
— Не так, — медленно произнес он, приближаясь. — Все слишком правильно. И слишком… обычно.
Я моргнула, не понимая.
— Обычно? Это плохо?
Лев остановился рядом, взял меня за руку и притянул к себе. Его ладонь, горячая и шероховатая, легла мне на талию.
— Это наш первый совместный праздник. Он должен быть… особенным. Таким, который ты запомнишь навсегда.
— Лев, — начала я, но он прижал палец к моим губам, останавливая.
— Позволь мне.
Я кивнула, чувствуя, как внутри разгорается любопытство. Лев отпустил меня, отошел в центр комнаты и закрыл глаза. Я замерла, наблюдая. Сначала ничего не происходило. Потом воздух вокруг него начал меняться — становиться плотнее, вибрировать, наполняться тем самым потрескиванием, которое я уже чувствовала прошлой ночью. Но теперь в этом не было страха. Было только ожидание чуда.
Лев поднял руку, и из его пальцев вырвался тонкий серебристый луч. Он взмыл под потолок и там рассыпался на десятки, сотни маленьких искр. Искры замерцали, закружились, и я ахнула, когда поняла, что они не гаснут, а превращаются в крошечные огоньки. Магические огни.
Они плыли по комнате, как светлячки в летнюю ночь, отражаясь в стенах, в окнах, в моих распахнутых от изумления глазах. Лев взмахнул рукой, и огоньки послушно выстроились в гирлянды, оплетая балки под потолком, спускаясь по стенам, огибая окна. Комната преобразилась. Исчезла суровая мужская аскетичность. Теперь здесь царило волшебство.
Я стояла, боясь пошевелиться, боясь, что это видение исчезнет. Серебристый, голубоватый, золотистый свет заливал все вокруг, делая даже грубую деревянную мебель сказочной.
— Лев… — выдохнула я. — Это невероятно.
Он обернулся ко мне, и в свете его магии я увидела, что он улыбается. По-настоящему, открыто, как мальчишка, которому удался фокус. И от этой улыбки у меня перехватило дыхание.
— Это еще не все, — сказал он и снова поднял руку.
На этот раз свет, вырвавшийся из его ладони, был ярче, плотнее. Он окутал Льва с головы до ног серебристым коконом, а когда рассеялся… я не сдержала смеха.
На его голове красовалась красная шапка Деда Мороза с белым помпоном на конце. Смешная, нелепая, но до умиления трогательная на этом суровом, мужественном лице.
— Тебе идет, — хихикнула я, прикрывая рот ладонью.
— Рад, что ты оценила, — усмехнулся Лев, поправляя помпон. — Но я тут не для того, чтобы красоваться.
Он шагнул ко мне, и я почувствовала, как его магия снова обволакивает меня — легко, невесомо, как дуновение ветра. Серебристый свет заструился по моему телу, и я замерла, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Это было похоже на прикосновение тысячи крошечных перышек — щекотно, тепло, волшебно.
Когда свет рассеялся, я опустила глаза и ахнула.
На мне было платье.
Оно было простым — длинное, до самых щиколоток и с скромным вырезом. Ткань переливалась всеми оттенками синего — от глубокого сапфирового до нежного голубого, будто в него вплели кусочек ночного неба. Легкое, струящееся, оно облегало фигуру ровно настолько, чтобы подчеркнуть, но не обнажить. На талии — тонкий серебристый пояс, перекликающийся с огоньками под потолком.
— Лев… — прошептала я, проводя руками по прохладной, мерцающей ткани. — Это…
— Простое, но красивое, — закончил он за меня мои же слова, которые я когда-то сказала ему о своей мечте. — Я запомнил. Ты говорила, что не любишь пафосные наряды. Что тебе нравится простота.
Я подняла на него глаза, чувствуя, как по щекам снова текут слезы. Но теперь это были слезы чистого, незамутненного счастья. Он слушал. Он запоминал. Он делал все, чтобы я чувствовала себя особенной, не давя при этом своей силой.
  
— Оно идеальное, — выдохнула я. — Спасибо.
Лев шагнул ко мне и осторожно, словно боясь разрушить магию, коснулся моего лица, стирая слезы большими пальцами.
— Ты идеальная, — тихо сказал он. — А это просто ткань. Просто свет. Ты делаешь их прекрасными, а не наоборот.