Новый год с Альфой. Пленники непогоды (СИ)

— Выходи, глупая! — его голос, искажённый яростью, прозвучал приглушённо. — Только затягиваешь неизбежное!
Дверь жалобно скрипнула, но выдержала первый удар. Крепкое дерево, сделанное на совесть, чтобы защищать припасы от лесных хищников. Я отшатнулась в глубь кладовки, лихорадочно оглядываясь. Выхода нет. Маленькое зарешёченное окошко под потолком. Полки с банками. Мешки с крупой. Лопата, прислонённая в углу.
  
Лопата!
Я схватила её, сжимая черенок побелевшими пальцами. Второй удар в дверь. Третий. Древесина затрещала, щеколда жалобно завыла, готовая вырваться из пазов.
— Лев, — выдохнула я в пустоту, молясь всем богам, в которых никогда не верила. — Пожалуйста, Лев…
Дверь не выдержала четвёртого удара. Щеколда с противным скрежетом вылетела, и створка распахнулась, едва не слетев с петель. В проёме стоял ОН. Его лицо было в крови от моих царапин, глаза горели бешеным звериным огнём.
— Всё, поиграли — и хватит, — прорычал он, переступая порог.
Я не стала ждать. Взмахнула лопатой, целясь ему в голову, вкладывая в удар всю злость, весь страх, всю боль последних дней. Лезвие встретилось с его плечом, но он даже не покачнулся. Лишь дёрнулся, перехватил черенок и рванул на себя, вырывая оружие из моих рук.
— Сука! — рявкнул он, замахиваясь лопатой для ответного удара, но в последний момент отбросил её в сторону. — Нет, так быстро ты не сдохнешь. Я хочу, чтобы ты смотрела мне в глаза.
Он схватил меня за грудки и с силой швырнул обратно в комнату. Я пролетела через порог, больно ударившись спиной о дубовый стол. На пол посыпалась посуда, жалобно звякнув осколками.
Перед глазами всё плыло, в лёгких не хватало воздуха. Я попыталась подняться, опираясь на разбитую губу — когда я успела прикусить её? — но он уже был рядом. Навис, прижимая меня к полу своей тяжестью.
— Смотри на меня, — прошипел он, сжимая моё горло. Пальцы, сильные, нечеловечески сильные, перекрыли доступ воздуха. — Смотри и думай о нём. Думай о своём Льве. Это он виноват. Он!
Я хрипела, задыхалась, царапала его руку, но он лишь сильнее сжимал хватку. В глазах темнело, в ушах стоял оглушительный звон. Сквозь этот звон, где-то на грани сознания, я услышала далёкий, полный боли и ярости вой. Лев. Он почуял. Он бежал.
— Слышишь? — ухмыльнулся убийца, тоже услышав вой. — Бежит. Спасать свою ненаглядную. Только вот не успеет.
Он ослабил хватку ровно настолько, чтобы я могла сделать один судорожный вдох. Воздух ворвался в лёгкие обжигающей болью.
— Лев... — прохрипела я, не ему, а просто в пустоту. Имя любимого стало последним словом, слетевшим с моих губ.
Оборотень ухмыльнулся, наслаждаясь моментом. Он убрал руку с моего горла и резким, точным движением вогнал мне в грудь подбранную им кочергу. Ту самую, которой я пыталась обороняться.
Боль была мгновенной и ослепительной — и тут же погасла, уступив место странной, звенящей тишине и темноте. Я больше не чувствовала своего тела, не чувствовала холода пола. Только смутное, угасающее сознание, в котором последней вспышкой пронеслось лицо Льва. Его золотые глаза, полные нежности, его улыбка, его руки. Наш Новый год, который должен был стать началом нашей новой, совместной жизни, а стал концом.
«Прости...» — беззвучно прошептала я, проваливаясь в бесконечную, холодную пустоту.
  
Глава 37
 
Лев 
Я впервые за долгое, бесконечно долгое время чувствовал себя по-настоящему счастливым.
Это чувство было настолько непривычным, что я то и дело прислушивался к себе, словно проверяя, не исчезло ли оно, не было ли оно миражом. Но нет. Оно никуда не делось. Оно пульсировало где-то в груди, рядом с сердцем, разливая по телу странное, забытое тепло.
Даша.
Я улыбнулся, пробираясь через сугробы к тому месту, где оставил ее машину. Не видел её всего, а уже скучал по ней. Представлял, как вернусь, а она встретит меня, обнимет, поцелует…
Я даже мысленно рассмеялся. Тот, кто так боялся истинности, кто годы провел в добровольном изгнании, чтобы избежать чужой боли и собственной слабости, теперь шел по сугробам и чувствовал себя самым везучим существом на земле.
Я шел быстро, проваливаясь в сугробы, но не чувствуя холода — внутри меня горел огонь. Ее огонь.
И вдруг...
Я остановился как вкопанный.
Страх.
Он накатил внезапно, ледяной волной, не имеющей ничего общего с морозным воздухом. Чужой страх. Такой сильный, что у меня перехватило дыхание. А следом за ним — ужас. Ослепляющий, животный, парализующий ужас.
А потом — боль.
Острая, рвущая, пронзившая меня насквозь, будто кто-то вогнал раскаленный клинок мне в грудь. Я согнулся пополам, не в силах вздохнуть, чувствуя, как эта боль разрывает меня изнутри.
Даша.
Это была не моя боль. Это была ее боль.
— Нет... — выдохнул я, и мой голос сорвался на звериный рык.
Я рванул с места, срывая с себя куртку, которая мешала движению. Обернуться. Нужно обернуться. Сейчас же.
Переход произошел мгновенно, без усилий — зверь внутри меня, всегда такой сдержанный, вырвался наружу, подгоняемый ужасом. Мир стал черно-белым, запахи ударили в нос с удесятеренной силой. Я бежал. Бежал так быстро, как не бегал никогда в жизни. Ветки хлестали по морде, снег взрывался фонтанами из-под лап, сердце колотилось где-то в глотке, готовое вырваться наружу.
Я чувствовал ее. Связь, которую я не осознавал до конца, теперь пульсировала в моей крови обнаженным нервом. Ее страх. Ее боль. Ее отчаяние. Я чувствовал, как она борется. Как сопротивляется. Как зовет меня.
— Держись! — мысленно кричал я, не зная, слышит ли она. — Я бегу! Я уже рядом! Держись, Даша!
И вдруг...
Боль стала абсолютной.
Она не просто усилилась — она заполнила всё. Каждую клетку моего тела, каждую частицу моей души. А потом... оборвалась. Резко. Неожиданно. Как лопнувшая струна.
Тишина.
Пустота.
Я больше не чувствовал ее.
Связь, только-только зародившаяся, такая хрупкая и такая прекрасная, погасла. Оборвалась. Растворилась в ничто.
Я споткнулся на бегу, едва не упав, зарываясь мордой в снег. Нет. Этого не может быть. Этого просто не может быть!
Я рванул дальше, не веря, отказываясь верить. Она жива. Она должна быть жива. Это просто помехи, просто страх исказил восприятие. Сейчас я добегу, увижу ее, и она будет стоять на пороге, живая, невредимая, и улыбаться мне.
Я бежал. Бежал, разрывая легкие, чувствуя, как силы покидают меня, но продолжая двигаться вперед на чистом отчаянии. Дом показался между деревьев слишком быстро и одновременно слишком медленно. Я вылетел на поляну и замер.
Дверь была вырвана с петель.
Я шагнул внутрь, оборачиваясь в человека еще на пороге. В доме пахло смертью.
Я увидел ее сразу.
Она лежала на полу, раскинув руки, у самого стола, который мы с ней накрывали вчера вечером. Ее глаза были открыты и смотрели в потолок, но в них не было жизни. А из груди, прямо из того места, где билось ее сердце, торчала кочерга. Моя кочерга, которой мы ворошили дрова в печи.
Из моей груди вырвался вой. Нечеловеческий, полный такой боли, что стены дома, казалось, содрогнулись. Я упал на колени рядом с ней, подхватил ее тело, прижимая к себе, чувствуя, как оно уже начинает холодеть.
— Нет... нет... нет... — твердил я как заведенный, зажимая руками рану, из которой уже почти не текла кровь. Слишком поздно. Слишком.
Я обернулся в человека, потому что зверь внутри меня выл и рвался наружу, готовый рвать, убивать, мстить. Но врага не было. Только запах. Чужой, враждебный, пропитавший весь дом. Запах оборотня. Я вдохнул его, запоминая, впечатывая в память каждую молекулу.
  
А потом я посмотрел на Дашу.
Она была такой красивой. Даже сейчас, с остекленевшими глазами и синевой, разливающейся по губам. На ней была моя рубашка — та самая, которую я дал ей в первую ночь. Она так и не сняла ее. Захотела оставить.