Новый год с Альфой. Пленники непогоды (СИ)

— Одиночество — это когда ты среди людей и понимаешь, что тебя не слышат. Когда ты в стае и чувствуешь себя чужим. То, что у меня здесь, — не одиночество. Это самодостаточность. Это договор с самим собой и с этим лесом. Я чувствую себя не одиноким, а свободным. Потому что именно здесь, вдали от всех законов, ожиданий и «должен», я сам могу строить свою жизнь по своему усмотрению. Никто и ничто не может навязать мне свою волю. Ни стая с её иерархией, ни слепая сила инстинкта, ищущего пару. Я — хозяин своей территории и своей судьбы. И никакая «истинность» не имеет власти сюда войти без моего позволения.
  
В его словах был вызов всему миру, который он отверг. И в этом вызове была своя, дикая, пугающая красота.
  
Глава 16
 
— Тебе стоит попытаться уснуть, — нарушил молчание Лев. Его голос прозвучал очень близко — он встал с кресла и теперь стоял в двух шагах от дивана, невидимый в темноте, но ощутимый всем существом. От него исходила волна тепла и того напряженного, бдительного спокойствия, которое, кажется, никогда его не покидало. — Рассвет ещё не скоро. А сон — лучшее лекарство.
— Я не думаю, что смогу, — честно призналась я, и голос мой звучал хрипло от усталости и переполнявших эмоций.
— Попробуй лечь. Закрой глаза. Дыши ровно. Не думай ни о чём. Слушай ветер. Он убаюкивает, если не сопротивляться.
Он говорил так, словно давал инструкцию по выживанию. Что, в общем-то, так и было. Выживание сейчас заключалось не только в том, чтобы не замерзнуть, но и в том, чтобы не дать треснуть по швам своей психике.
— А ты? — спросила я, поднимаясь с дивана. Ноги затекли и предательски дрожали.
— Я еще посижу. Посмотрю, как погода. Иди.
Его тон не оставлял пространства для дискуссий. Я кивнула, хотя он вряд ли видел этот кивок в темноте, и побрела к своей комнате. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отрезав меня от его присутствия, но не от мыслей о нём.
Я легла, укуталась в одеяло, которое теперь пахло не только пылью и деревом, но и слабым, неуловимым отголоском его запаха — тот самый, что остался на рубашке. Закрыла глаза. Попыталась дышать глубоко и ровно, как он сказал. Слушала ветер. Он действительно выл уже не так яростно. Звук был монотонным, гипнотизирующим.
«Истинность — это проклятие».
Слова Льва эхом отдавались в голове. Я думала об Алексее. Если бы он не врал… если бы я и вправду была его истинной… Что ждало бы нас? Неужели только эта слепая, разрушительная одержимость, о которой говорил Лев? Без любви, без уважения, только животная тяга и неизбежное разочарование? Хотя, я обычный человек. На нас волчьи инстинкты не распространяются. То есть, я бы даже этого притяжения не чувствовала, а вот Леша… он был бы мной просто мной одержим. И это несколько… пугает. Когда двое одержимы друг другом — это одно, но когда одержим только один из партнеров, а второй не чувствует ничего подобного — звучит еще хуже. Получается, мне стоит радоваться тому, что Леша оказался не моим истинным.
Надеюсь, я никогда не встречу своего истинного. Не надо мне такого счастье. Лев прав. Строить свою судьбу лучше самому, без давления со стороны. Как же хорошо, что человек очень редко оказывается истинным оборотня…
А что насчёт Льва? Он так яростно отрицал саму идею, так боялся этой истинности и так желал свободы выбора... Складывается ощущение, что его изоляция — не просто выбор. Он от чего-то бежал. Или кого-то. Мне кажется, что-то произошло в его жизни. Что-то, что заставило его пересмотреть свои планы на жизнь. Он ведь сам говорил, что когда мечтал об истинной, но… Что же могло с ним случиться? Может… он встретил свою истинную, и их история закончилась не самым лучшим образом?
Мои мысли становились все более бессвязными, плавными. Усталость, наконец, начинала брать своё, тяжелой волной накатывая на сознание. Образы смешивались: золотые глаза Льва во тьме, искривлённая усмешка Алексея, белое безумие метели за окном… Я проваливалась в сон, но на этот раз он был без сновидений.
  
Глава 17
 
Открыла глаза. В гостевой комнате царил полумрак, но не тот, ночной и таинственный, а серый, бесцветный, унылый. Я лежала неподвижно, прислушиваясь. Буря бушевала всё так же яростно. Неистовый вой ветра не стихал ни на секунду, а сквозь маленькое окошко, едва проглядывавшее из-под сугроба, было видно лишь белое месиво летящего снега. Мы были отрезаны от мира. Настоятельно, бесповоротно.
На комоде аккуратной стопкой лежала моя одежда — выстиранная и высушенная. Я дотронулась до джинсов — они были теплыми, будто их только что погладили. Значит, он вставал ночью или на рассвете, занимался хозяйством. Мысль об этом, о его тихой, незаметной заботе, вызвала неловкий комок в горле. Я быстро надела свои вещи, с странным чувством сожаления снимая его просторную, пахнущую лесом рубашку. Своя одежда казалась чужой, пахла городом, порошком и… прошлым.
Выйдя в главную комнату, я застала его за привычным делом — он стоял у печи, где в чугунной посудине что-то тихонько булькало. Запах был божественным — овсяная каша, настоящая, на воде, с лёгким дымком. На столе уже стояли две глиняные миски, деревянные ложки и кувшин с чем-то, что выглядело как мёд.
— Доброе утро, — произнесла я, останавливаясь у порога.
Лев обернулся. Его лицо в холодном утреннем свете казалось высеченным из гранита — те же резкие скулы, тот же твердый подбородок. Но глаза… глаза были спокойными.
— Утро, — коротко кивнул он. — Как самочувствие?
— Болит, но терпимо. Спасибо за одежду.
— Не за что. Садись. Каша готова.
Мы сели за стол, и этот простой, бытовой ритуал показался невероятно интимным. Мы ели молча, но тишина на этот раз не была гнетущей. Она была наполнена звуком ложек о глину, моим сдержанным вздохом от горячей еды, его тихим, ровным дыханием. Он ел быстро, эффективно, но без жадности. Просто подкреплял силы. Я украдкой наблюдала за ним: за тем, как двигаются мышцы его предплечья, как он аккуратно кладет ложку рядом с миской, как его взгляд на секунду задерживается на заледеневшем окне, оценивая силу стихии.
— Буря не утихает, — сказала я, больше чтобы сказать что-нибудь, разбить это странное, тягучее молчание, которое одновременно и успокаивало, и настораживало.
— Нет. Это надолго. Денёк-другой, может, три, — ответил он, отпивая чай из своей кружки. — Запасы есть. Дров хватит. Даже генератор на случай чего есть. Волноваться не о чем.
— Я не волнуюсь, — соврала я, отводя взгляд. — Просто… непривычно. Сидеть в четырёх стенах.
Лев слегка скосил на меня взгляд, и в уголке его губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку.
— Четыре стены — это городская квартира. Здесь стены — живые. Они дышат. Защищают. Главное — не сходить с ума от собственных мыслей. Работа помогает.
— Работа? — удивилась я.
— Дрова колоть, снег расчищать у дверей, проверить ловушки на подходах к дому — мало ли диких гостей голодных забредёт. По хозяйству дел всегда хватает.
Он доел первым, встал, отнес свою миску к раковине и принялся мыть ее с той же методичной тщательностью, с какой делал все. Я наблюдала за его спиной, за игрой мышц под тонкой тканью футболки. Он казался одновременно и невероятно близким, и бесконечно далеким. Часть меня, обожженная предательством, кричала: «Держись подальше! Он такой же, как Алексей, только в дикой упаковке!». Но другая, более тихая и глубокая часть, шептала: «Он спас тебя. Он ничем не обязан. Он честен в своей дикости».
  
— Могу помочь, — предложила я неожиданно для себя. Сидеть сложа руки и грызть себя изнутри было невыносимо.
Лев обернулся, изучающе посмотрел на меня.
— Тебе лучше бы поберечь себя пока.
— Я не хочу просто сидеть, — возразила я с внезапным упрямством. — Я в состояние помочь.
Он помедлил, затем слегка кивнул в сторону небольшого чулана рядом с печью.
— Там веник и тряпка. Пол протереть можешь. Пыли намело.