Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ)

— Да. Придурок с кривым носом — не первый в списке, кто о нём теперь жалеет.
Я усмехнулась.
— Ты с ним ещё хочешь иметь что-то общеее?
— Нет.
— Тогда…
— Тогда что?
— Тогда вот это — было не случайно.
Он поставил чашку передо мной.
— Ты моя, Надя. Хоть ты и будешь пытаться это отрицать. Хоть через суд. Хоть через костыли. Хоть через слёзы. Я всё равно заберу тебя.
  
И ушёл — без поцелуя. Как молния, которая бьёт — и оставляет ожог.
Через день мне позвонили из прокуратуры. Заявление по аварии закрыто. Закрыто без объяснений.
Я вышла на улицу — и увидела у подъезда чёрный седан. В нём сидел Алексей. Кивнул мне. Просто так. Без улыбки. Без слов.
И я поняла — игра в кошки-мышки закончилась.
Теперь это — настоящее. И отступать поздно.
Он подал мне руку, чтобы помочь сесть в машину.
Как будто это было обычным жестом. Как будто он делал это не в сотый раз, а в первый — но уже знал, как правильно.
Подхватил под локоть, прикрыл дверцу аккуратно, как стекло в музее. Сел за руль. Молча. Двигатель завёлся, и внутри меня всё— тоже.
Я смотрела на него сбоку, на его профиль. Суровый. Сдержанный. Тот самый профиль, с которым можно идти в ад и знать, что вернёшься. И всё равно… сердце ныло.
— Алексей, — сказала я тихо. — Что ты сделал с делом по аварии?
Он не сразу ответил. Сначала перестроился. Потом убавил музыку. Потом просто кивнул, будто сам себе.
— Уладил.
— Что значит — уладил?
— Значит, что теперь это — не твоя и не моя проблема.
Я сжала руки в коленях, чтоб не сорваться.
— То есть ты просто… замял дело?
— Да. Своими силами. Законно, насколько это возможно. Быстро — насколько было нужно.
Он сунул руку в карман и достал плотный конверт. Положил его мне на колени.
— Вот.
— Что это?
— Карта. И документы на счет на твое имя.
— Алексей…
— Там — компенсация, Надя. За то, что я сделал. За то, что ты пережила. За то, что я не был рядом, когда должен был быть и подпустил к тебе твоего уродца бывшего.
— Ты… решил купить меня?
Он сжал руль так, что костяшки побелели.
— Нет. Не купить.
Он развернулся ко мне, взглянул прямо. Слишком открыто, слишком честно.
— Я просто даю тебе то, что должен. Как мужчина. Как виновник. Как человек, который, может, и не умеет жить по учебнику, но умеет отвечать за последствия.
— Это… это больше, чем компенсация, Лёша.
— Да.
— Это десять миллионов.
— Да, Надя.
— Ты с ума сошёл?
Он выдохнул. Глубоко. Медленно. Как будто этот разговор разрывал его изнутри.
— Я сошёл с ума, когда понял, что не могу без тебя.
— Алексей…
— Я не прошу простить.
— Тогда чего ты хочешь?
Он молчал. А потом сказал просто:
— Я готов сесть. За аварию. За то, что нервировал тебя и выводил. За все готов понести наказание. Я готов, если ты скажешь, что этого хочешь.
— Зачем ты это говоришь?
— Потому что мне плевать на приговор.
— Ты не шутишь?
— Ни на грамм.
Он положил руку на мою. Тяжёлую, сильную, как якорь.
— Я не двигаюсь с места без тебя, Надя. Я пытался. Но всё, что делаю — впустую. Знаешь, как это? Открывать глаза и чувствовать, что день не начался. Потому что ты не рядом. Потому что ты даже не смотришь в мою сторону.
Он сглотнул. Глаза вдруг стали старше, чем его возраст. Как будто сорок с лишним, не тридцать восемь. Как будто он устал. По-настоящему.
— Ты — моя остановка. Моя точка. Или конец. Я готов всё потерять. Но не тебя. Поняла?
Мне не нужно было спрашивать, блефует ли он. Он не блефовал. Это не был красивый жест.
Это был приговор, вынесенный себе — на всякий случай. Если я скажу: "Уходи". Если скажу: "Не интересно".
Я держала этот конверт в руках. Он был тёплым. Как будто внутри — не деньги, а сердце. Его.
Сердце человека, который впервые решил довериться. Который не умел любить по-правильному. Но любил — вразнос, до боли, до крайности. И выбрал меня. Без гарантий. Без обратного билета.
Я ничего не ответила. Просто положила ладонь на его руку.
Он понял. Не сразу. Но понял. По дыханию. По взгляду. По тому, как слёзы не потекли — но нависли.
Мы ехали молча. Но тишина в салоне больше не была давящей. Она была как перерыв после бури.
Перед тем, как снова вздохнуть. И жить. Сначала жить. Вместе. А дальше — как получится.
  
ГЛАВА 18
 
Громов
Я не привык предупреждать дважды.
Если человек не понял с первого — значит, дальше пусть не обижается. Я играю по правилам, пока понимаю, что это игра. Но когда кто-то переходит черту и касается моего — тут уже не про правила. Тут про инстинкты. Про кость, которую у тебя из пасти пытаются выдрать. Пусть глупое и животное сравнение, но какое есть.
А Надя — моя. Пусть эта фраза звучит как-то по-скотски или по-мужицки — плевать.
Моя. Женщина, за которую я поставлю под откос хоть дело, хоть судьбу.
После разговора в машине, когда она почти не сказала ничего, но ладонь свою положила — я понял. Это было больше, чем «да». Это было: я верю тебе. А такое доверие или защищаешь зубами, или теряешь навсегда.
Вот я и выбрал первое.
Весь следующий день я провёл не в офисе. Не в переговорах. А на связи. С нужными людьми.
Не спрашивайте, как. Просто позвонил тем, кто умеет слушать быстро, делать — молча.
Задал один простой вопрос:
— Кто из окружения Коршунова был в курсе всей возни вокруг Нади?
Список пришёл через полтора часа.
И всё, что мне надо было — поимённо.
Кто звонил матери, кто сливал адрес, кто пытался «по-свойски» повлиять.
Там были и адвокатские лица, и пара мелких чертей из городской управы, и один журналист, которому Кристина Коршунова, видимо, обещала эксклюзив.
У каждого нашлось что-то. А у некоторых — целые папки.
Я отправил каждому из них одно короткое сообщение:
«К женщине Громова даже мысленно — не прикасайтесь. Следующее предупреждение будет не словом. А действием»
Подпись: А.Г.
Я не испытывал ни ярости, ни желания навести шума. Это была... забота. Та, что без рюшечек и бантиков. Без «малышка» и «ты главное не бойся». Я просто выжег след. Чтобы каждый, кто решит сунуть нос, понимал — это территория под напряжением.
И если хочешь быть мёртвым — твой выбор.
Вечером мне позвонил один из старых «партнёров» Коршунова.
— Алексей Александрович, тут, эм... до нас дошла информация, что вы... э-э…
— Что я что?
— Что вы обозначили Зотову как... свою женщину.
— Я не обозначал. Я сказал.
— Понял. Просто… может, стоит как-то мягче, а? Всё-таки Дмитрий в сложной ситуации — развод, беременная жена, нервы. С бизнесом не все хорошо.
— Нервы? Это ты мне говоришь о нервах?
Я разозлился. Не всерьёз — а так, как волк щёлкает зубами перед прыжком.
Чтобы понял. Чтобы не лез.
— Знаешь, что, Сергей Алексеевич?
— Что?
Я подошёл к окну, смотрел, как на парковке медленно стекает конденсат по чёрной машине.
— Если я хоть раз узнаю, что кто-то из «нервных» снова сунется к Наде — неважно как, через кого, даже намёком, — я закрою не только рот, но и карьеру. И закрою навсегда.
Он молчал.
Я закончил:
— Она моя женщина. А значит, любое движение в её сторону — это уже в мою. А я, как ты знаешь, очень плохой человек, если надо.
Закончив разговор, я откинулся в кресле.
Пальцы болели. Кулак после встречи с Коршуновым всё ещё отдавал тупой пульсацией. Но было ощущение, что всё правильно.
Я редко чувствовал это — не когда выигрывал, не когда получал контракт.
А сейчас чувствовал. Спокойствие. Словно поставил крест на хаосе, который крутился вокруг неё.
  
На следующий день пришёл мой человек, Федя. Работает на меня лет семь. Умный, молчаливый, чёткий.