Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ)
Я знаю. Очень хорошо знаю. Потому и жду.
Но с каждой минутой всё отчётливее понимаю: он не приедет.
Он не тот, кто бросает весёлую вечеринку, чтобы ехать к поломанной женщине, которая вчера ещё грызлась с ним о суде.
Он слишком гордый. Слишком хищный.
И как только я мысленно поставила точку — он появился.
Щелчок замка.
Я развернулась. Колени дрожат, руки соскальзывают с колёс кресла.
— Вот и дождалась, дикарка.
Голос, как всегда — с насмешкой, ленцой, и с той самой нотой, от которой всё внутри горит и бесится одновременно.
Он вошёл без стука, как к себе домой. В тёмных джинсах, с закатанными рукавами рубашки, чуть вспотевший. От машины, наверное.
И пахнет… не как обычно. Не деловым парфюмом, а чем-то резким, живым, почти звериным.
— Где твой бодрый вид, Зотова? Сдулась?
— Чего ты приехал?
— Сказала же: поговорить. Я вежливый — приехал. Или ты думала, я — как все?
Он усмехается, присаживается на край подоконника. Смотрит на меня, будто разгадывает. Или охотится.
Молчание.
— Мне нужна помощь, — выдыхаю я.
Слова даются тяжело, как будто я проглатываю собственное горло.
Он не двигается. Просто смотрит. И молчит. Вот зараза.
— Я...уже говорила и все серьёзно, — я сглатываю. — Я готова отозвать иск.
Пауза.
— Даже так? — в голосе что-то меняется, но не становится мягче — становится острее.
— Да.
— И почему такая щедрость?
— Потому что... — я вздыхаю. — Потому что ты уже и так помогаешь. Клиника. Врачи. Адвокат. Я знаю, что это не Дима. Это всё — ты. — Ну ни хрена себе, наконец-то дошло, что твой бывший на такие щедрости не способен и он дно, — усмехается он.
— Но я прошу ещё.
Он подаётся вперёд.
— Вываливай всё сразу.
— Мою мать запугали. Мне угрожают. Я боюсь.
Молчание.
— Ты хочешь, чтобы я за тебя вписался?
— Против тестя бывшего мужа. Он опасен. И думаю, что ты сам знаешь, что такие, как он, не остановятся.
— А ты сама не остановишься, если тебе дать оружие в руки. Это мне и нравится.
— Алексей...
— Не трать слёзы, Надя. Они тебе понадобятся потом.
Я смотрю на него, глаза сверкают.
— Я не прошу из жалости. Я предлагаю сделку.
— Серьёзно? Ты мне сейчас сказку про бартер начнёшь петь?
— Нет.
Мои пальцы белеют от напряжения на колёсах кресла.
— Ты не ангел. Я это поняла. Но ты — сильный. Такой, кто не отводит взгляд.
Я поднимаю на него глаза.
— Если ты поможешь… я закрою дело. Официально.
Он поднимается с подоконника. Медленно подходит.
В его лице — ни капли удивления. Только азарт. Только огонь.
— А ты, чёрт возьми, начинаешь мне нравиться всё сильнее, — шепчет он, наклоняясь ко мне.
— Не начинай.
— А я уже.
— Алексей…
— Шшш. Сделка? Тогда я в игре.
И в этот момент я понимаю: если он — дьявол, то я уже давно подписала контракт.
* * *Я смотрю на неё.
На эту упёртую, острую, злющую дикарку — с глазами, будто она меня сейчас ножницами по горлу.
И от этого мне не хочется уйти — хочется остаться.
— Так ты, значит, решила играть по-взрослому, Надежда? — говорю спокойно, с тем ленивым тоном, который всегда выводит женщин из себя.
Именно он. Потому что в нём и усмешка, и вызов, и скрытая угроза.
Мне не надо кричать.
Я умею в тишине поставить на колени.
— Ты мне, — продолжаю, — предлагаешь сделку. Защита в обмен на… юридическое спокойствие.
— Защита в обмен на безопасность.
Она смотрит в упор. Вот так, без истерик, без бегающих глаз. Женщина, у которой не работают ноги, но не хребет.
Уважаю.
— Ладно, дикарка. Игру начали.
Прохожу по комнате. Медленно, вразвалочку. Как по рингу. Да, я не молодой щенок. Мне не надо подпрыгивать, суетиться. Я захожу — и место чувствует меня.
Сажусь в кресло напротив. Разворачиваюсь к ней.
— Ты даже не представляешь, куда вляпалась.
— Представляю, — отвечает тихо, но жёстко.
— Да ты ж, мать твою, в инвалидном кресле, Надя. Тебе вообще-то не так давно под себя приходилось…
— Хватит, — бросает.
И вот тут я впервые за вечер почти улыбаюсь. О, так у нас вспыхнуло?
— Хорошо. Не буду.
Вытаскиваю сигарету, кручу в пальцах, не зажигая.
Я курить бросил, но держать между пальцами иногда помогает думать.
— Скажи мне, зачем ты на самом деле ко мне обратилась в итоге?
— Я сказала.
— Не.
Наклоняюсь ближе.
— Ты могла бы послать. Скатиться в жалость, попросить у судьи мягкости.
— Я хочу жить. Не выживать. Не ползать. Жить.
— И решила для этого взывать к дьяволу?
Она смотрит на меня так, будто сейчас плеснёт в лицо кислотой.
И что?
Мне это чертовски нравится.
— Ты не Дима, Алексей.
— М-м. Слава Богу. А то бы повесился, — откидываюсь в кресле, закидываю ногу на ногу.
— Но ты тоже не белый рыцарь.
— А это ты выяснила, когда я заплатил за твою палату или когда привёз реабилитолога?
Молчит. Вот она. Сломанная, но гордая. Злая, но не сгоревшая. И я знаю, что внутри неё всё орёт, всё боится, всё дрожит. Но она держится. И именно поэтому я здесь.
— Хорошо. С этого момента ты под моей защитой.
— Это значит…
— Это значит, — перебиваю, — что ни один ублюдок к тебе не приблизится. Ни твой бывший, ни его тесть, ни кто бы там ни был. Пока ты моя — ты неприкасаемая. Как и твоя семья в лице матери.
Она вздрагивает.
— Я не…
— Спокойно, Надежда. Не обязательно трахаться, чтобы быть "моей". Хотя, — и тут я чуть улыбаюсь, — ты меня этим давно интригуешь.
Громов, держи себя в руках.
— Но есть одно «но».
— Конечно, — выдыхает. — Я ждала.
— С этого момента ты перестаёшь быть жертвой. Ни жалоб, ни нытья, ни соплей. Ты будешь вставать, даже если тошнит. Будешь драться, даже если страшно. Иначе — я умываю руки.
Она молчит. А потом кивает. Вот и всё. Мы договорились.
Я встаю. Подхожу ближе. Она откидывается назад, в кресле, но не отворачивается.
— Мы начали, Надя.
— И как думаешь, кто выиграет?
— Пока ты злишься на меня — у тебя есть шанс выжить.
— А если перестану
Я улыбаюсь. Медленно, криво.
— Тогда мы оба пропали.
И знаете что? Я хочу, чтоб она перестала.
ГЛАВА 12
Громов
Проснулся резко. Не от будильника, не от звонка. От собственного тела.
Стояк. Как у подростка.
Бля.
Сон был — как наркотик.
Надя — в этом сне была не в кресле, не в бинтах. А в пламени. Шальная, хищная, босая, смеющаяся в голос, с растрёпанными волосами и тем самым, взглядом на изломе — когда ты не знаешь, укусит она тебя или поцелует.
На ней ничего.
На мне — только руки, которыми я держал её за талию, будто боялся, что уйдет.
И её ноги — черт бы их побрал, её ноги, как крылья обвили мои бёдра.
И в этом сне она стонала — не как испуганная, а как женщина, которая наконец нашла, с кем можно сгореть.
Я вскочил, будто ошпаренный. Сон улетучился — осталась больная, острая нехватка. Возбуждение. Не просто физическое. Как будто её след под кожей остался. И не выцарапать.
Поплелся в душ. Лёд бы сейчас. Но включил кипяток. Пусть жжёт. Может, поможет. Но мысли всё равно там.
У неё между ног. На коже. Тону в запахе, который уже знаю. Уже различаю, как животное по следу.
Я схожу с ума.
Не так — не в том смысле, как мальчишки, что тащатся от фотки с Инстаграма. Нет. Я помещан. Глубоко. До кости.
Откинул голову, и ладонь пошла вниз. Да. С этим не поспоришь. Тело требует. Голова — бесится. Пальцы сжимаются. И я думаю о ней. Только о ней.
Да, Надежда.
Ты как яд.
Тот, что медленно убивает, но ты пьёшь — и кайфуешь.
Ты — как песок под кожей.
Ты — как кровь на языке.