Маньчжурский гамбит (СИ)

Перебинтованный подскочил к двери, напрягся. Створка теплушки с натугой откатилась. Внутрь с ревом ворвался ледяной маньчжурский ветер, мгновенно выдувая банный дух и спертый запах смерти.
Тимофей выглянул наружу. Оценил высоту сугробов вдоль насыпи. Затем, не раздумывая ни секунды, спрыгнул прямо в глубокий снег.
— Давай! — рявкнул он снаружи.
Перебинтованный с сыновьями подхватили тело с двух сторон, подтащили к самому краю и с силой спихнули вниз. Тяжелый куль с глухим стуком ухнул в плотный сугроб в метре от стальных колес. Промерзшая шинель скользила по снегу не хуже санок.
  
Тимофей, проваливаясь по колено, попер вперед как бурлак. Покойника волочил за собой.
Вахмистр быстро обогнал лязгающую сцепку, поравнялся с товарным вагоном. Одним слитным движением, ухватившись за ледяные железные поручни, взлетел на его открытую тормозную площадку.
Дальше началось то, от чего даже Перебинтованный одобрительно «крякнул», а остальные вообще прибалдели. В том числе и я.
Тимоха перекинул веревку через толстые чугунные перила, уперся сапогом в борт вагона и на одной только грубой, дурной медвежьей силе потянул груз снизу вверх. Секунда — куль перевалился через ограждение на площадку.
Тимофей надежно закрепил его, намертво привязав остатком веревки к чугунным стойкам тормозного штурвала, чтобы мертвеца не сбросило на ухабах.
Обратный путь вахмистр проделал так же лихо — спрыгнул обратно в сугроб, пропустил грохочущие буферы и на ходу ловко заскочил в распахнутую дверь нашей теплушки.
Когда тяжелая створка с грохотом закрылась, лязгнув металлическим засовом, в вагоне стало ощутимо чище, просторнее.
Я посмотрел на генерала Корфа и его жену. Они сидели на своих узлах, слишком близко к двери. В месте, которое даже при раскочегаренной буржуйке все равно продувалось ледяным холодом из щелей.
— Ваше Превосходительство, — обратился я к барону. — Полка освободилась. Перебирайтесь с супругой наверх. Там теплее. Подальше от сквозняка будете.
Генерал удивленно моргнул.
— Благодарю вас, князь. Вы… вы очень великодушны.
— Я практичен, генерал. Некоторые господа из этого вагона нужны мне живыми и здоровыми в Харбине. Имею, знаете ли, некоторые планы относительно будущего благоустройства нашей жизни. Воспаление легких вашей супруги в мои планы не входит.
Очкастый в пенсне тут же возмущенно запыхтел:
— Позвольте! Но это место… Я тоже мерзну! Здесь должна быть хоть какая-то справедливость! Очередь, в конце концов!
Нет. Этого умника пришибу до того, как мы окажемся в Харбине. Бесит меня неимоверно.
Я перевел на очкастого тяжелый взгляд.
— Очередь, уважаемый, осталась в Омске. Здесь есть только мое решение. Еще одно слово, и вы поедете в тендере. С углем. Вопросы?
Очкастый подавился воздухом, сжался и замолчал. Иерархия была установлена. Быстро, жестко, без сантиментов. Я — главный акционер. Остальные — миноритарии без права голоса.
Минут через тридцать поезд снова начал сбавлять ход. Но уже конкретно. Колеса заскрежетали, высекая искры.
— Полустанок какой-то, — доложил Тимофей, прильнув к щели. — Лес сплошной. И семафор закрыт. Воду, видать, брать будем.
Состав дернулся, остановился.
Я собрался снова лечь и провалиться в сон — не тут-то было. Снаружи, прямо у нашей двери, раздались громкие голоса. Возбужденные, злые. Хруст снега под множеством ног.
— Отворяй, служивый! К князю разговор имеется! — крикнул кто-то снаружи и гулко ударил кулаком по дереву.
Мы с Тимофеем переглянулись. Вахмистр мгновенно оказался у двери. Рука нырнула под шинель, легла на рукоять кинжала.
— Чего надобно? — рыкнул Тимоха. — Князь изволят почивать! Проваливайте!
— Не уйдем! Пусть покажется! Дело общее!
Голоса снаружи множились. Судя по звукам, там собралась целая толпа. Человек десять-пятнадцать.
Я вздохнул. Вот он, русский менталитет во всей красе. Пока петух в жопу клевал — отдавали последнее, на коленях ползали. Как только опасность миновала, включилась обычная человеческая жаба. Могу предположить тему срочного разговора.
— Отворяй, Тимофей, — я встал, накинул шубу на плечи.
Вахмистр с натугой откатил тяжелую створку.
У вагона действительно собралась делегация от остального эшелона. Впереди стоял тучный мужик с красным, обветренным лицом — из купцов или промышленников. Рядом с ним терлись два бывших прапорщика с бегающими глазами и еще несколько хмурых мужиков.
— Отчего шум, господа? — спокойно спросил я, глядя на них сверху вниз из дверного проема.
Купец выступил вперед, заложив руки за спину.
— Тут такое дело, ваше сиятельство… — начал он, стараясь говорить солидно. — Мы порешили с господами… Обстоятельства, стало быть, переменились. Границу миновали. От китайцев ушли. Угрозы более не предвидится.
— Извольте ближе к сути, — отрезал я.
— Сборы надобно вернуть! — выкрикнул один из прапорщиков. — Вы с нас три шкуры содрали! Золото, кресты фамильные! А косоглазому небось и десятой доли не отдали! Остальное в собственный карман изволили положить? Бесчестно, ваше сиятельство, на чужом горе наживаться!
Толпа сзади одобрительно загудела.
— Верните ценности!
— Мы за проезд сполна уплатили!
— Совесть надобно иметь!
Я стоял, смотрел на эту картину и думал — Господи, как же скучно и предсказуемо. Прямо как в девяностые. Бригадные разборки. «Торпеды», решившие, что крыша им больше не нужна, потому что менты уехали.
— Тимофей, — тихо сказал я, не оборачиваясь. — Далеко твой «Маузер»?
— Никак нет, ваше сиятельство. Тут, родимый.
За моей спиной щелкнул взводимый курок. Звук, который ни с чем не перепутать. Толпа внизу мгновенно притихла.
Я спустился на одну ступеньку ниже.
— Вы, сдается мне, забылись, господа хорошие, — мой голос был тихим, но звучал четко и ясно, чтоб слышал каждый, — Решили, что опасность миновала? Или подумали, что мы уже в Париже? Так вот, если кто-то не понимает, поясню. Мы посреди Маньчжурии. До Харбина еще сотни верст. Впереди множество других станций. И на каждой сидит такой же китайский мздоимец, который с превеликой радостью пустит ваш вагон на дрова, а вас самих — в расход.
Я выразительно посмотрел на красномордого. Тот нервно сглотнул.
— Золото, что вы снесли в общий котел, — это не плата за один шлагбаум. Это охранная грамота на весь маршрут. Я купил вам статус казенного груза, выправил бумаги, по которым вас снабдили углем и провиантом. Без меня — сгинете.
— Да по какому праву вы нами смеете командовать⁈ — взвизгнул прапорщик. Гнида явно пытался поднять бунт. — Нас больше! Братцы, а ну бери его…
Он не успел договорить. Тимофей, огромный и страшный, как медведь-шатун, спрыгнул на снег. Движение было неуловимо быстрым. Он схватил прапорщика левой рукой за грудки, оторвал от земли, а правой приставил ствол «Маузера» точно ему между глаз.
— Пикни еще, сволота, — прорычал казак. — Мозги по снегу раскидаю. Князь за вас, дураков, жизнью рисковал, а вы смуту сеять⁈
Толпа шарахнулась назад. Одно дело — качать права перед худым интеллигентным юношей. Другое — получить пулю от отмороженного пластуна.
Я медленно спустился на снег. Подошел к мужику, который выступал, типа, парламентером, и говорил от лица остальных. Его физиономия резко сменила цвет. Теперь она была бледновато-зеленой.
— Слушайте меня внимательно. Повторять не стану, — говорил медленно. Вбивал каждое слово, как гвоздь в крышку гроба. Их гроба, если они не прекратят всю эту срань, — Вы добровольно доверили мне свои судьбы, уплатили за проезд. Если кого-то сие не устраивает…
  
Я широким жестом указал на заснеженный лес вокруг.
— Забирайте свои пожитки и проваливайте. Прямо сейчас. Идите пешком. Вас сожрут волки в первой же пади, или прирежут хунхузы. Отличный выбор. Ну? Кто желает? Шаг вперед!
Ни одна сволочь не шелохнулся. Говорливый отвел глаза. Прапорщик, которого Тимофей бросил обратно в снег, тяжело дышал, не смея поднять голову.