Зверь на миллиард долларов (ЛП)

— Нет, — говорит он. — Ты гораздо хуже.
Я смеюсь.
— Да, это так. А ты потратил годы, недолюбливая меня впустую.
— Ты думала, что не нравишься мне?
Я выгибаю бровь.
— За восемь лет ты ни разу не ответил ни на одну мою попытку подружиться. Ни на одно приглашение на мероприятия. Никаких попыток завязать разговор.
Ник молчит какое-то мгновение. Вместо слов действуют его руки, посылая дрожь по коже, когда скользят по талии, груди, плечам.
  
— Это было простое самосохранение, — тихо произносит он. — И вовсе не неприязнь.
Мое сердце пропускает удар.
Слова так и вертятся на языке. Помнишь ту влюбленность, про которую я сказала, что она в прошлом? Так вот, она не прошла — теперь это самая настоящая одержимость.
Но я не могу представить ничего, что заставило бы Ника сбежать быстрее. Его нежелание связываться обязательствами легендарно.
— Самосохранение, значит.
— Да, — он наклоняется вперед и целует мою ключицу. — Которое и тебе стоит развить. Если хочешь попасть в оперу вовремя, и если слишком чувствительная, тебе стоит пойти одеться, пока мое самообладание не лопнуло окончательно.
— Я слишком чувствительная?
Его пальцы нежно поглаживают внутреннюю сторону моего бедра.
— Мы вчера много практиковалась. Разве нет?
Вообще-то так и есть, но признать это...
— Да.
— Тогда брысь. Надень платье.
Но я не двигаюсь. Сердце полнится чувствами, и я прижимаюсь губами к крепкой линии его горла. Его кожа теплая, и я озвучиваю свою мысль.
— Почему ты всегда такой теплый?
Большие ладони поглаживают мою спину.
— Иди одевайся.
— Ну же, — я прокладываю путь поцелуями к его уху. — Скажи.
— Почему я теплый? — в его голосе слышится тихое веселье.
— Да. Я требую объяснений.
Его руки скользят по всей длине моих рук легчайшими касаниями.
— А почему ты такая мягкая? В этом нет никакого смысла. Кожа не должна быть такой мягкой. Ты можешь на это ответить?
Я качаю головой, и его рука поднимается, чтобы обхватить мою щеку ладонью.
— На некоторые вопросы нет ответа.
— Именно.
Я чувствую едва заметные шрамы на его ладони. Взяв руку в свои, я осторожно поворачиваю ее ладонью вверх, разглядывая чуть выпуклые отметины.
Ник ничего не говорит.
— Как ты получил эти шрамы? — я задаю вопрос легко, будто ответ не имеет значения. Будто не изнывала от любопытства восемь лет подряд.
Пальцы Ника сжимаются в моей руке.
— Это было очень давно.
— Прости, что спросила. Я знаю, что ты не хочешь говорить о... о чем-либо, касающемся тебя самого, на самом деле. Но я подумала: ты видел, что я смотрю, и наверняка было ясно, что мне интересно, и показалось более грубым не спросить, когда ты и так уже знаешь, что я об этом думаю. Понимаешь?
Его губы трогает едва заметная усмешка. Проклятый мужчина — он так редко улыбается, что, когда это случается, у меня просто перехватывает дыхание.
— Ты не со всеми так разговариваешь.
— Разве?
— О, с большинством людей ты прямолинейна, это я признаю. И болтлива, и беззаботна, и все такое. Но вот этот нервный словесный поток? Только со мной.
Я возвращаю его руку на свои волосы, и Ник послушно запускает в них пальцы. Это дает время, но совсем немного. Мы подошли вплотную к истинам, которые лучше было бы не трогать.
— Возможно, с тобой я больше нервничаю.
Его рука замирает лишь на мгновение, после чего продолжает медленное, чувственное движение.
— Ясно.
Это все, что он говорит. Вместо ответа я сосредотачиваюсь на пуговицах его рубашки, расстегивая их одну за другой, и в награду открывается вид на его грудь.
— Не переживай, — говорю я. — С каждым разом я все больше и больше к тебе привыкаю.
— И это хорошо?
Я заставляю голос звучать непринужденно.
— Разве нет? Каким ты видишь наше будущее, Ник?
Его руки спускаются ниже и крепко сжимают мою талию. Несмотря на сильную хватку, кажется, будто я парю, ожидая ответа, слов, которые, как и сама знаю, сейчас последуют. Не сделала ли я себя слишком уязвимой? Я знаю, что он не тот мужчина, которого смогу удержать.
— Понятия не имею, — говорит он наконец. Мрачность в его голосе пробуждает мою собственную.
— Я тоже, — шепчу я. — Единственное, что мы знаем наверняка, это то, что все должно оставаться в тайне.
— О, да, — руки Ника упираются по обе стороны моей талии. — И то, что все еще нужно много практиковаться.
Я покачиваю бедрами, чувствуя явное доказательство того, над чем именно нужно практиковаться, и Ник стонет.
— Не надо. Я уже сказал — нам скоро уходить, ты вся горишь, и у нас совсем нет времени на полноценную разрядку.
— Я знаю, — я прижимаюсь губами к его щеке. ник не из тех мужчин, кто легко принимает нежность, и теперь, когда он это делает, очень трудно оторваться. — Поможешь выбрать платье?
— Нет, — говорит он. — Если придется смотреть, как ты застегиваешь и расстегиваешь молнию, ты ни за что не выйдешь из гардеробной неовладетой.
— Ладно, — ворчу я. — Будь по-твоему, — но улыбаюсь во весь рот, пока иду в гардеробную. Черное шелковое платье, которое я выбрала, наброшено на спинку стула, туфли на каблуках ждут рядом. Дурацкая улыбка никак не сходит с лица.
Да, влюбленность самая что ни на есть настоящая.
— Скажи что-нибудь! — кричу я.
— Что?
Я вихляю бедрами, чтобы влезть в платье.
— Какой у тебя был любимый предмет в школе?
— Никаких больше «двадцати вопросов»!
— Это последний вопрос, — лгу я, проскальзывая стопами в бежевые лодочки. Последний взгляд в зеркало подтверждает: я сделала правильный выбор. Это платье было дорогой покупкой, но оно создано для таких случаев. Длинное, с асимметричным лифом, узкое в талии, расходится волнами вокруг ног. Волосы наполовину подобраны, наполовину распущены, и светлые локоны ниспадают на одно обнаженное плечо.
— Ладно, — голос звучит ближе, теперь в нем слышна дразнящая нотка. — Перемена.
— Это не предмет. Можешь застегнуть молнию?
Ник появляется в дверях гардеробной и жестом просит меня повернуться.
— Тогда математика.
— Математика? Это был мой самый нелюбимый предмет.
— Я не удивлен, — его руки скользят по моей талии, притягивая вплотную, и Ник целует меня в макушку. — Ты выглядишь великолепно. Пошли.
— Терпеть не могу, что приходится ехать на двух машинах, — говорю я. Мысль о том, что мы могли бы войти вместе, моя рука на его локте, как пара... — Это ведь двойной урон экологии, знаешь ли.
Ника мои слова, кажется, ничуть не смущают. Его голос, напротив, становится жестким, и моя тщетная надежда на то, что он скажет «к черту все, поедем вместе», испаряется.
— Ну, ты хочешь, чтобы твой брат обо всем узнал?
— Нет.
— Тогда поедем на разных машинах, — голос смягчается, когда Ник придерживает для меня дверь. — Но во время представления я буду сидеть прямо рядом с тобой.
Вечер открытия в «Опере Сиэтла» — это нечто прекрасное. Струнный квартет играет в просторном вестибюле, и ноты взлетают к застекленному потолку. Служащий протягивает бокал шампанского и указывает на восточное крыло.
— Ваш брат вон там, мисс.
— Спасибо, — странно, что меня так легко узнают. Прошло уже много лет, но я все еще не совсем к этому привыкла. Слава Коула и мой собственный интерес к моде каким-то образом сделали нас, ну, заметными.
Ник ждет вместе с Коулом и Скай, как и должно быть, ведь уехал от меня на пять минут раньше.
  
Мы стойко игнорируем друг друга.
На Скай летящее платье, которое скрывает едва заметный животик. Она выглядит потрясающе, и я говорю об этом, но та только смеется.
— Я изо всех сил стараюсь не отставать от вас.
— Ты не просто не отстаешь, ты впереди всех! — говорю я.
— Спасибо, — выдыхает Коул. — Ты хоть Блэр поверишь, раз не веришь мне?